no man could do to me what you did

Запах воска душит воспоминаниями, одежда септы колет тело, голова гудит от мыслей в тишине, разбавляемой треском свечей. Здесь подозрительно тихо, оглядывается, должно быть, Алисента распорядилась, чтобы им никто не помешал. Рейнире кажется неправильным находиться здесь одной, рассматривать пыль, что танцует в свете, проникающую сквозь редкие окна, украшенные семиконечными звёздами. Когда открываются тяжёлые двери, впуская человека, упирает взгляд в пол, поправляя платок на голове, холод камня больно впивается в колени. Рейнира притворяется, что молится: губы шевелятся, но с них не слетают слова. Вместо молитв сжимает нож в рукаве платья. Она пришла договориться с Алисентой, с той, кто когда-то была её подругой. Кто знал и понимал лучше всего, только ей Рейнира могла доверять свои мысли и секреты. Пока всё не разрушилось. Кажется, это было так давно, и в то же время будто прошло всего пару дней. Знает, есть шанс надавить на неё, чтобы Алисента повлияла на своего сына. Пока не поздно остановить кровавую войну, обойдясь малыми жертвами, если они вернут то, что принадлежит ей по праву. В крайнем случае можно использовать холодную сталь, упрятанную от глаз в рукаве. Она напрягается при приближении шагов, тело бросает из жара в холод: это не неспешная лёгкая поступь бывшей Королевы, напротив, шаги размеренные и намеренно громкие. Вскидывает голову, слишком поздно поняв, что ловушка захлопнулась. Перед ней не подруга детства. Перед ней Эйгон. Узурпатор. Враг. Но хуже всего — скорбящий отец в гневе. Напускная храбрость и уверенность улетучивается за секунды. На лице Эйгона кривая ухмылка, а в глазах самодовольство. Он знает, что выиграл, как глупо она повелась… Узурпатор откидывает капюшон зелёного плаща, на его голове восседает Корона завоевателя. Он выглядит так, будто не спал несколько дней: грязные, платиновые волосы растрёпаны, глаза красные, и, даже находясь на расстоянии нескольких шагов от него, чувствуется стойкий запах вина. Внутренности неприятно скручивает от представшей картины. Пальцы так сильно сжимают сталь, что она пускает кровь на запястье, Рейнира не чувствует боли, только липкую жидкость и запах железа. — Не ждала меня, сестра? Тело застыло от страха, и она судорожно оглядывается, надеясь найти кого-то, позвать на помощь, но в септе никого. В святыне нет места посторонним звукам: только горящие свечи и язвительный смех Эйгона нарушают тишину. В её глазах страх сродни первобытному, когда он преодолевает расстояние между ними слишком быстро, больно ухватив её за подбородок. — Эйгон… Она не знает, что хочет сказать, что может сказать, но слова не успевают вырваться, когда узурпатор срывает с её головы платок, волосы больно путаются в нём, и он выдирает пряди, отшвыривает ткань в сторону, позволяя волосам с вплетёнными косами рассыпаться на плечах. — Так-то лучше, — на губах улыбка, и совсем не добрая, — Позвала мою мать в септу, правда? Будто в тебе осталось что-то святое… — нависает над ней, слишком близко к её лицу, — И что же прикажешь делать с тобой, предательница? Он безумец. Как она раньше не замечала, не видела зло перед глазами все эти годы. Рейнира уворачивается от его хватки и в панике ползёт назад: ноги путаются в юбках, а руки больно упираются в неровный камень, оставляя вмятины. Нет ничего хуже спокойствия, с которым он кладёт корону на поверхность скамьи, чтобы развернуться с безумным блеском в глазах и нагнать за секунды. Эйгон наступает на подол платья, не позволяя отползти дальше, одним движением скидывая свой плащ на пол. За ней тянется след из крови, стекающей из запястья, как и вера во спасение. — Мы ещё можем договориться, Эйгон, — старается удержать голос от дрожи, пряча от него нож, пытается выглядеть уверенно, — Не за чем проливать больше крови. От его горького смеха, отражающегося от каменных стен, сотрясаются внутренности. В ней разрастается липкий страх, лижет изнутри. Обрубает надежду на корню одним своим видом, и Рейнира знает, что не выйдет отсюда живой: он уничтожит её до основания. — Сейчас ты хочешь поговорить о мире? — наступает второй ступнёй между её ног, на платье, слишком близко к бёдрам, возвышаясь, — Избалованная сука, я предлагал тебе мир, был достаточно щедр, — его голос неожиданно надламывается, черты лица искривляются, — А ты плюнула мне в лицо, всё, что будет дальше — на твоей совести! В её глазах, несомненно, плещется ужас, которым он упивается, наклоняя над ней. Это единственный шанс спастись, который она использует немедля: нож соскальзывает в ладонь, она метится прямо в горло, где бьётся жилка, но Эйгон оказывается быстрее. Перехватывая запястье, сжимая так сильно, что Рейнира вскрикивает и отпускает нож, который он отталкивает ботинком: слишком далеко, чтобы достать. Кажется, что она сторонний наблюдатель, что это происходит не с ней. Ровно до того момента, пока Эйгон не дёргает её запястья, наклоняется, обжигая дыханием лицо. На неё смотрит не сын Алисенты: перед ней само воплощение Неведомого. — Он был невинен. Мой ребёнок. Он был неиспорченным… — голос снова сбивается, она может видеть слёзы в его глазах, отражение своей боли в нём, — Моим наследием, единственным хорошим, что было во мне, а ты забрала его! Рейнира не успевает возразить, возмутиться с обвинений или успокоитьего, как оказывается пришпиленной твёрдым телом к холодному шершавому полу, и он сжимает её запястья над головой до боли, заламывая, бёдра меж его колен, солёные слезы врага падают на лицо. На секунду она чувствует жалось — видеть его таким поломанным, до ужаса похожим на неё. — Я не давала приказа, Эйгон, ты должен поверить! — кричит, голос срывается от попыток вырваться из хватки. В ответ на неё смотрят глаза узурпатора, лишённые сочувствия. Когда дракон учуял кровь, его уже не остановить. Он истерично смеётся, не давая продолжить: — Лживая сука. Ты ответишь тысячекратно за то, что сделала с ним! Волосы Рейниры растрепались по полу, а кровь капля за каплей впитывается в камень септы, как жертва за её грехи: одна капля за другой, вторит терпению Эйгона. — Клянусь памятью нашего отца! Я невиновна в смерти твоего сына, я бы никогда не стала убивать невинного… Эйгон рычит утробно, теперь прижимаясь своей грудью к её, затрудняя дыхание тяжестью, он так близко к ней, что она может рассмотреть каждую морщинку на лице. Её мутит от того, как он похож на Алисенту. Только вместо благодетели в нём одни грехи. Она ненавидит даже мысль о том, что они делят одну кровь. — Памятью отца?! Нашего отца?! — дышит гневно, словно дракон, над ней, а она старается смотреть куда-то ему в шею, на золотые узоры на бархате ткани, порываясь безуспешно вырваться из хватки. — Ни разу ты не назвала меня братом! Выплёвывает слова и затихает, падая на её плечо, а сырость слёз пачкает ткань платья. От неожиданности она замирает, появляется надежда, что ему стало плохо, что он оставит её, возьмёт в плен, посадит в клетку, пока за ней не придут верные Лорды, а может, ей и удастся сбежать… Но захват на запястьях не ослабляется. Острая боль в шее заставляет подорваться, чтобы быть тут же прижатой к полу: он пометил её зубами. — Можешь кричать, можешь рыпаться сколько угодно, — шепчет ей в ухо, — За этими дверьми только мои верные люди. И никто, — прикусывает мочку уха, от ощущения мокрого языка она дёргается в сторону, — абсолютно никто тебе не поможет. Она не знает, когда начала плакать, но щёки мокрые, а Эйгон продолжает давить неожиданно сильным телом. Все мужчины были одинаковые, и её брат не отличался благодетелю. Пытается столкнуть, укусить, что угодно, лишь бы спастись, но узурпатор только торжествующе смеётся, со стоном прижимая своё тело к её, ждёт, пока она использует все силы, чтобы после взять всё, что он пожелает. Рейнира кричит, брыкается, как зверёк в клетке, зовёт на помощь, но всё безуспешно. Лёгкие стягивает от усилий и его безразличия. Она дрожит, наконец оседая беспомощно. Эйгон только одобрительно кивает в ответ на притворное смирение, перехватывает запястья одной широкой ладонью, его вторая рука находит верёвку септы на поясе. Поясе, означающем невинность и верность. Он развязывает его медлительно, с особым удовольствием, чтобы после обмотать запястья над головой. Делает это методично, знающе, прижимая ослабленное тело бёдрами. Их глаза встречаются, и она читает в них свой приговор. То, с каким удовольствием её палач исполнит его. Теперь, когда она не представляет для него никакой опасности, он сползается ниже: его руки задумчиво очерчивают бёдра, талию, пробегаются по груди, и он цокает языком, ладонь мучителя обхватывает рукоятку кинжала отца. Рейнире кажется, её сердце вырвется из грудной клетки, неужели он… — В этом блядском наряде, — выплёвывает, вынимая его из ножен, тот самый кинжал, что отец всегда носил с собой, наследие её семьи, предсказание о будущем её дома ярко возникает перед глазами, — Где была твоя святость, когда моего сына убивали? Он не слышит её, не хочет верить, и неважно, что она скажет, только боги знают, что творится в голове ублюдка. Но того, что он делает дальше, она не могла ожидать даже в своих самых страшных снах: Эйгон прихватывает платье у шеи и начинает резать кинжалом, так близко к сердцу, что она не рискует вздохнуть. Рейнира хотела бы попытаться остановить его, но тогда он пронзит её одним неверным движением острого валирийского клинка. Ей ничего не остаётся, кроме как смотреть, как серая колючая ткань и нижние платье под ней расходится на груди, обнажая нежную кожу, что от холода мгновенно покрывается мурашками. Он режет ткань вплоть до живота, его ладони обжигают, когда он дергает ткань в стороны, разрывая окончательно. Тёмные глаза с упоением наблюдают, как груди подскакивают от попытки извернуться, пришпиливает её к полу одним движением — кладя руку меж её грудей. От контраста температуры соски твердеют, и Эйгон мгновенно замечает это, быстрым движением облизывает губы, загипнотизированный обнажённым телом. Рейниру тошнит от его взгляда, от мерзких рук на теле, что реагирует на пытку. — Боги, Эйгон, подумай о своей матери, своей жене, то, что ты собираешься сделать… Тело трясёт мелкой дрожью, то горит от его жара, то замерзает от холода септы, она хочет превратиться её в камень, слиться с ним, исчезнуть в истории, чтобы не чувствовать. Слова только злят Эйгона: накрывает широкой ладонью её рот, нависая прямо над лицом. Она не теряется, подрывается, со всей силы, сжимая челюсть на внутренней стороне ладони, торжествуя, когда он шипит и хватает второй рукой за её шею. Рейнира пробует вкус крови на губах, когда он вырывает свою ладонь и истерично смеётся, пережимая поток воздуха. — Думаешь, мне есть дело до боли? Ты уже вывернула меня наизнанку. Пронзает глазами, наблюдая, как краснеет её лицо, а лёгкие начинает колоть, после отпускает, позволяя пленнице судорожно вдыхать воздух. Рейнира осознаёт, что боится смерти. Боится сильнее, чем того, что он сделает с ней. Если она умрёт, никто не сможет помочь её детям, они убьют их: одного за другим. Его губы в дюймах от её. В его фиалковых глазах её тысячекратная ярость и боль. Эйгон вдыхает её запах и резко отстраняется, неаккуратно сползая ниже по телу, пока она пытается отдышаться. Руки над головой начинают затекать, и она бессильно и жалобно хнычет, когда ладони брата обхватывают её груди, сжимая собственнически. — Я уничтожу тебя: дюйм за дюймом, — его голос хриплый, наблюдает, как большие пальцы стимулируют затвердевшие соски, а слёзы снова льются из её глаз, — Также, как ты сделала со мной. Рейнира не успевает возразить или оскорбить его, когда он накрывает правое полушарие своим нуждающимся ртом, втягивая до боли, а ладони пережимают талию в тиски. Его руки практически соединяются, готовые раздавить её внутренности. — Эйгон… Она извивается в спине и пояснице в попытках скинуть с ослабшего тела, что сейчас не слушается хозяйку. Его шершавый язык обводит чувствительный сосок, неожиданно прикусывает, но не больно, как она бы ожидала, не пуская крови, напротив, он присасывает к её груди, как голодающий ребёнок. Издевается, переходя на другую, причмокивая, пока не отстраняется: нить слюны тянется от розовой кожи к подбородку Эйгона, а груди блестят. В его глазах туман бесконечного неумолимого желания. Кажется, он остаётся довольным от её разбитого и смущённо вида, тяжёлого дыхания и красного лица, и она с ужасом следит, как ладонь узурпатора медленно поднимает длинные юбки: рука оказывается на колене, поднимаясь всё выше и выше по голой коже, будя жар в теле, которая становится гусиной под касаниями, а он не сводит глаз с её лица. Когда его руки оказываются на внутренней стороне бёдер, где её давно никто не касался, она сжимает ноги и безуспешно пытается отползти, избавиться от чуждых прикосновений, но Эйгон только усмехается торжествующе и тянет на себя, раздвигая бёдра. — Проверим твою святость, сестра? С этими словами он проникает под ткань исподнего, и они одновременно издают звук: один беспомощный, второй — удивлённый. На его губах расцветает горделивая улыбка, а она сжимает глаза до боли, чтобы услышать: — Конечно, ты не могла не потечь. Возбуждает, когда тебя берут силой? Его издевательские слова впиваются в кожу, и она хочет содрать её с себя, там, где он касался и не касался её, но ноги сами раздвигаются навстречу, Рейнира чувствует влагу меж бёдер, как тело предало её. — Разожми свои глаза и рот, иначе пожалеешь. Рычит на неё, раздвигая бёдра, вторгаясь в мокрый проход толстым пальцем. Она не хочет этого, но губы сами приоткрываются, а фиалковые глаза встречают его, красные: от пролитых слёз и бессонных ночей, он впитывает её реакцию с упоением. Не ждёт, чтобы добавить второй палец, она шипит, сжимаясь, а бёдра сами встречают его пальцы, обхватывая, прося о большам. Рейнира ненавидит себя за это: за то, как она не может это остановить, как хочет чувствовать его внутри себя, от ощущения потери власти, от силы его хватки и тяжести горячего тела брата. Нежность внутренних стенок принимает его, выделяя соки. Бёдра не успевают войти в ритм пытки, как Эйгон отстраняется, вытаскивая пальцы, чтобы стянуть с неё исподнее. Её тело вялое и слушается под приказом чужих рук. Рейнира неожиданно ощущает холод и пустоту на самым интимном месте, собирает последние силы в попытке спасти свою гордость, отползти, но её тело затекло и ослабло. Она выглядит жалко: как раздавленный червяк на земле. Эйгона только забавляет подобная беспомощность, он устраивается между её ног, тянет на себя за бёдра по-хозяйски, растягивая до предела, пока она не стонет от боли, полностью в его распоряжении. — Эйгон, я не хотела этого, — хнычет, потеряв остатки гордости, произносит то, чего он ждал годами, — Брат… И эти слова, как яд для него, как соль на открытую рану, о чём она моментально жалеет, чувствуя, как он пришпиливает её к полу, в ярости стягивает свои бриджи, обнажая твёрдый член, покрытый предсеменем. Всё кажется слишком реальным, не её очередным кошмаром, но Эйгон не хочет ничего слышать, сжимая внутренние стороны бедер до боли, пристраиваясь к её входу. Она стонет и дёргается, задевая головку члена. Тогда он и теряет остатки контроля, одним движением бёдер погружаясь в неё. Рот Рейниры открывает от громкого вскрика, от ощущения того, как он заполняет её изнутри. Первый раз после родов всегда был болезненным, но прошло достаточно много времени, что ощущение боли граничит с удовольствием. Эйгон же окончательно потерял контроль, он начинает двигаться беспорядочно, наблюдая за каждой эмоцией своей жертвы, вкушая её боль, под которой растёт предательское удовольствие от каждого толчка, от трения их тел. Накрывает её тело, прижимая ноги под удобным углом, чтобы лучше вторгаться во влажное естество. — Дрянь, — яростно шепчет прямо в лицо, наклоняется, прижимаясь своей щекой к её, медленно погружается до основания, — Шлюха, — толчок задевает что-то внутри неё, заставляя взвыть, а Эйгон стонет в ответ, — Пизда, — резкий толчок бёдрами выбивает воздух, — Блядь, какая же у тебя идеальная пизда… И она стонет в ответ, теряя остатки рассудка, забывая про слёзы и слюни, размазанные по лицу и телу. Брат накрывает её губы, и они сливаются в безумном поцелуе с привкусом вина и крови, пытаясь причинить боль друг другу: стучат зубами, кусают за губы, их языки борются за первенство, а бёдра Эйгона ускоряют темп, сладостно вторгаясь в принимающее лоно, выбивают из неё утробные стоны и хныканье. Он отстраняется, наконец позволяя ей вдохнуть полной грудью, увидеть его, нависающего над собой, на мгновение поймать слабость в глазах, но лишь на мгновение. Он собирается, хватая её бёдра до синяков, и начинает беспощадно вторгаться, наслаждаясь её извиваниями и редкими стонами, на грани с болью. Она становится глиной в его руках: покорной и мягкой. — Я передумал, — поднимает взгляд с их соединяющихся тел, грязные звуки которых портят обитель святости, — Зачем убивать тебя, когда вместо этого можно использовать... чтобы ты согревала мой член, — каждое слово сопровождается толчком бёдер, будто он хочет вбить эти слова в неё, в её разум, в её тело. Поставить клеймо «собственность короля». Рейнира слышит его сквозь дымку удовольствия, она должна прийти в ужас, но вместо этого только протяжно стонет и толкается навстречу бёдрам, моля о большем. Их смазка покрывает внутреннюю часть бёдер, а она отчаянно нуждается в разрядке. — В конце концов, ты была создана только для этого, — язык брата рисует узоры на её грудях, наслаждаясь их мягкостью, член пульсирует внутри стенок, создавая невероятно приятное трение от угла вторжения, — Для того, чтобы ублажать своего брата, — вторгается болезненно, до упора, прикусывая грудь, наслаждаясь её хныканьем, — Просто игрушка для моего члена. Из её груди издаётся жалкий звук мольбы, она тут же сжимает губы, боясь проронить более. Эйгон же всё понимает, опуская ладонь между их тел, дотрагиваясь до самого чувствительного места, чтобы после выжечь её словами: — Ты подаришь мне наследника, — опытные пальцы находят центр удовольствия, — У Короля должен быть наследник, — стонет в её ухо, а его член дёргается, пульсирует в её сжавшихся стенках, — Будешь рожать, пока твоя утроба не истощится от моего семени. Его движения становятся беспорядочным, руки на теле и жёсткие слова кажутся удушающими. Она прижимается к нему в ответ, умоляя закончить пытку, даже если это будет значить, что она понесёт от него. От своего брата. От того, кто забрал у неё трон, а сейчас забирает часть за частью, заставляя рассыпаться под руками, от мазков губ на теле, от оставленных синяков. Эйгон ускоряет движения пальцами и воркует над ней, будто позабыв о прежней ненависти в моменте страсти. В забытье она думает о том, как идеально его член и пальцы подходят для неё, какие сладкие и мягкие его губы. Она рассыпается под ним, теряясь в приливах удовольствия, пока он долбится в обмякшее тело и изливается внутри лона с именем сестры на губах, пачкая её изнутри. Кажется, она вся испорчена им: его кровью, его слюной, а теперь и семенем. От самой Рейниры не осталось ничего. Брат падает на неё, мокрый от пота, он тяжело дышит в шею, с трудом придерживаясь, чтобы не задавить тело под собой. Затуманенный рассудок и изголодавшее тело радуется теплу близости. Дыхание сливается в унисон, пока к каждому из них не приходит осознание того, как они раскрыли самые грязные и потаённые стороны друг другу. Отдышавшись, Эйгон выскальзывает из пульсирующего и пустого лона, марая её бёдра. Он перемещается, чтобы перевязать руки на уровне бёдер, пленяя. Намеренно слизывает капли крови, обсасывет рану на запястье, от интимного взгляда внутренности скручивает в узел, и она ужасается самой себе, поджимая губы. Рейнира думала, что в ней не осталось слёз, но они снова подкатывают к глазам, грозя пролиться. Только теперь не слёзы горя, это печаль по человеку, которым она была. Эйгон молча связывая узел на поясе, её руки колит от возвращения притока крови. Старается не привлекать внимания, боясь обречь на себя гнев, но у брата свои планы на неё. Жестокие руки стирают мокрые дорожки, накрывает губы своими, упиваясь жалкой полупопыткой протеста. Прижимается к ней, проглатывая до остатка, пока оба не могут больше дышать. Сердце быстро стучит в грудной клетке, когда он опускает её юбки и натягивает бриджи, его глаза задерживаются на голой груди, что быстро ходит из-за учащённого дыхания, а после вынуждает её смотреть ему в глаза, удерживая за подбородок истощённое тело. Теперь его тело. — Незачем плакать, сестра, мы с тобой хорошо повеселимся.