всё, чего мне хотелось — это уничтожить тебя [себя]

—… Что с тобой не так? Щепать мои бёдра под столом вот так, перед всеми?! Вырывается, едва они оказываются наедине. Она привычно возмущена, а он слишком довольно ухмыляется, глаза загораются ребячеством, упиваясь ей реакцией. — Хотел увидеть, как ты корчишься. Немедля прилетает пощёчина, терпения вовсе не осталось, чаша переполнена. Эйгон инстинктивно отступает на шаг назад и шипит, а, когда поднимает глаза: взгляд у него безумного зверя, и Рейнира знает, что больше шуток не будет.  Одним движением толкает к стене, она даже не успевает испустить звук боли от удара, как голодный рот впечатывается в её, а пальцы привычно сжимают талию до красных отметин от корсета. Недовольно пыхтит в рот, стукается зубами, не поспевая за ним, толкает грудь в раздражении, и всё неудачно. Пока не сдаётся и не впускает вездесущий язык в рот. Встречает, едва сдерживая стон. Её ногти оставляют отметины на коже открытой шеи, на скальпе, тянет за волосы, чтобы отомстить, причинить боль, оставить следы, но Эйгон лишь кусает за губу и утробно смеётся, вызывая дрожь в теле.  В эти моменты они становятся хуже зверей, когда крохи здравомыслия покидают тело, и остаётся только голодное желание, ярость, нужда: нужда стать единым, слиться, будто они мученики, оставленные за решёткой без возможности получить глоток воды.  Для него – она капля вина после тяжёлой ночи и огромного количества выпитых чаш, для неё – долгожданный ужин после недель голода. На боль она стонет в ответ (вот оно, дай больше, сжимай сильнее, разорви мне грудь, поселись там, пожирай изнутри) и впивается пальцами в шею, оставляя полумесяцы.  Эйгон рычит подобно дикому существу, едва отрываясь от губ, чтобы вдохнуть воздух, набрать лёгкие, снова поймать её искусанные губы своими. Не теряет времени – руки проворно пробираются под подолы платья, собирая их. Его пальцы, покрытые кольцами, скользят по ногам, вызывая мурашки по телу, ногти оставляют отпечатки на коже – красные полосы – дорожки его пути.  — Боги, к чему тебе эти одежды, лучше бы ходила нагая, – мурлычет, поднимая юбки. В животе приятно тепло, и она улыбается, но не на его предложение, а потому что прекрасно знает: брат не выдержал бы и дня подобного. — Боюсь, у меня не было бы и возможности шагнуть из моих покоев. Или, лучше сказать, из твоих? Согласно мычит в шею, целуя ключицы, слегка прикусывая её кости, будто собирается обглодать, протаптывает привычную дорожку из поцелуев и укусов. Она тяжело дышит, хватаясь за плечи и шею Эйгона, чувствуя, как он припускает зубами платье с плеч, прижимает бёдра к её, наконец, позволяя почувствовать себя. Она не теряется – обвивает ногами в ответ, крепко сжимая. — В этом ты права. Я бы не выдержал и брал тебя на глазах у всех. Мягко смеётся, вынуждая его отстраниться: хитрые фиалковые глаза заволокло желание, расширенные зрачки осматривают последствия своих «трудов». – Не посмел бы, – облизывает нижнюю губу, зовёт, ей срочно нужен глоток его порочности, – Но, уверена, многие мужчины при дворе оценили бы подобный жест. Знает, что провоцирует, знает, на что толкает, но всё равно охает от неожиданности, когда его пальцы без предупреждения проникают в неё. — Блядь, Рейнира.  Смотрит прямо в глаза, чтобы поиздеваться над ней, чтобы испить реакцию, как делал всегда, чтобы знать: это не сон, не вымысел, и она реальна.  Эйгон купался в превосходстве того, как её тело реагировало на него. Знал: неважно, что говорили губы, сколько раз она отталкивала и как ранила его, в конце концов – она этого хотела, жаждала и нуждалась. Также, как он. Они были заражены друг другом. — Поставлю своё лучшее дорнийское вино на то, что ты весь ужин мечтала о моменте, когда мои пальцы окажутся в тебе. Ухмыляется, дразнит, но не там, где нужно больше всего. Не там, где так влажно и скопилось возбуждение. Она издаёт раздражённый звук, отдалённо похожий на всхлип, в ответ пережимая его шею цепью, что подарила мать. Перетягивая, выкручивая, вынуждая стон сорваться с красных от поцелуев губ, когда другая рука находит твёрдость через ткань.  Сказать, что делать это на лестнице неудобно, было бы преуменьшением. Они могли бы переждать немного, закрыться в покоях. Но, если чего этим двоим всегда не хватало, так это терпения. Вероятность попасться была мало, но от этой существующей вероятности, ноги подкашиваются, кровь бежит быстрее, приливая к голове и низу живота, приятно стягивая.  — Не тебе упрекать меня, — ровняет счёт, — Твоя тарелка осталась полной – весь вечер пожирал меня взглядом. Неожиданно стонет, голова падает на плечо Эйгону, когда знающие пальцы находят нужное положение, двигаясь в быстром темпе, вынуждая её ослабить хватку на цепочке. Томные и влажные звуки отдаются от тёмных стен, покрытых пылью и мхом.  Только с ним она могла опуститься до подобного. Стать тем, кого сама бы презирала. Когда проворные женские пальцы в ответ накрывают его плоть, пробираясь в бриджи, Эйгон прикусывает плечо до боли. Он дёргает назад за волосы, впечатывается в губы, едва не промахнувшись, и Рейнира хочет снова дать ему пощёчину.  К счастью, брат выдирает руку из прядей, чтобы приподнять за бедра, прижать крепче к стене. Их языки борются за главенство, вытесняя друг друга, наполняя проём эхом грязных, бесстыдных поцелуев. Эйгон копошится в одеждах, а, когда, наконец, входит в неё, привычно растягивая изнутри, она довольно стонет ему в рот, получив то, чего так желала последние дни.  У него же в груди клокочет довольство, распирает грудь, пальцы привычно разводят бёдра, подстраивая положение, чтобы входить полностью, чтобы чувствовать её.  Эйгон протяжно стонет, разорвав поцелуй, прикрывает глаза, и Рейнира теряется на мгновение, медленно скользит ладонями по плечам приобнимая. Это лишь секундная слабость, прежде чем он не продолжает неумолимые требовательные поцелуи на шее, опускается на груди, оставляя новые отпечатки своего желания, быстро толкаясь в послушное тело.  Рейнира никогда не помнит, что они шепчут друг другу в такие моменты, не хочет помнить, как обхватывает его плечи и молит не останавливаться, как прогибается под ним, как наслаждается происходящим. В отместку на рваные движения, сжимает его изнутри, тянет за волосы, оголяя шею, упиваясь властью, его секундной слабостью: лиловые глаза встречают фиалковые. Эйгон моргает, опуская взгляд на губы и снова берёт главенство. Толчки такие сильные, что она чувствует каждый камень спиной. Знает, что останутся следы. Пусть. Больше. Ей всегда нужно больше.  Оба покрыты потом, тяжело дышат, хватаясь друг за друга, отчаянно ищут такого нужного пика, громкие шлепки тел отдаются от стен: вульгарные, словно они в борделе, в комнате, полной обнажённых людей, а не вдвоём.  Она так переполнена эмоциями, каждым касанием, что прячется от его пытливых глаз, прикрывая свои. — Ненавижу тебя. Шепчет, обнимая за шею, так сокровенно, будто признаётся в любви. Его покрытый потом лоб прижимается к её: — Обоюдно, сестра. Знает, что делает, когда дотрагивается меж складок, доводя до предела, и он изливается в неё следом, глушит их крики ленивым поцелуем.  В такие моменты они становятся так близки, что вся злость и ненависть исчезает. Признаться честно, Рейнира не помнит, почему должна ненавидеть его, если всё, чего хочет в эти секунды – это слиться с ним воедино. Удовольствие наполняет отяжелевшее тело. Она как-то оказывается сидящий на лестнице, опираясь на кладку старых коридоров. Осматривает распластавшегося Эйгона, заправляющего бриджи. Пересекаются взглядами, молча признавая, что в этот раз проиграли оба. Но если Рейнира позволяет этой мысли поселиться в голове, обдумать её, то Эйгон лишь мечтательно оглядывает свои следы. Самодовольная ухмылка украшает покусанные губы, из-за чего она подмечает каплю крови в уголке.  Они не могли быть более очевидными.  Не сомневается: не пройдёт и пары минут, прежде чем он снова попробует взять её прямо здесь, на грязной лестнице, поэтому встаёт, придерживаясь за стену, опускает юбки, игнорируя липкость. — Не попадайся мне на глаза. Его смех в спину отдаётся во внутренностях. Ноги едва двигаются. — Первая не выдержишь. Дразнит в ответ, делая ставку, которую она мысленно принимает. Знает, что прав, но никогда не признает вслух. Он был её болезнью, отправлял изнутри, пачкая каждый раз, в то время как она давала ему причины жить. — Посмотрим.