Глава 3

Себхаг внимательно наблюдал за ней. Его поражал тот факт, что от вчерашнего сильнейшего магического биения, исходившего от неё, больше не было и следа. Перед ним сидела обычная девушка, но он уже знал, что это не так. Ив пыталась вспомнить, что же с ней приключилось. В этот миг её взор помутнел, глаза подёрнула пелена. Себхаг уже видел подобное. Но за долгие годы практики — лишь однажды. Девушка помолчала с минуту и принялась рассказывать. Она уже была не там, с ними, а где-то далеко.

***

В дверь стучали. Старушка не без труда поднялась с кровати и поспешила открывать. Вечерело. Она уже начала беспокоиться, куда ж запропастилась эта несносная девчёнка. На пороге стояла красивая девушка с длинными соломенными волосами и улыбалась. — Ивка, ну что ж так долго-то? Не знаешь что ль, что девкам не пристало шататься по улицам в такое время. Молва ж пойдёт. Пора думать тебе своей головой, а то на что ж она тебе? — Старушка бурчала себе под нос, а гостья стояла на пороге и улыбалась. — Ну что ж стоишь-то. В дом-то хоть к матери зайдёшь? Иль как? Ивка медленно наклонила голову и улыбнулась тепло, но почему-то бабушке сделалось от этой улыбки невыносимо тоскливо и больно. Она не двигалась, платьице трепал ветер. Оно было белым, свадебным, но на груди, у самого сердца, расползалось красное пятно. Старушка пошатнулась, и по щекам побежали слёзы. — Ивушка, доченька моя… — она протянула руки, чтобы обнять её. Настало утро. Петухи кричали, что есть мочи, приветствуя новый день весны. Старая Мюрей проснулась. В глазах всё ещё были влажными. Не первый раз она проливала слезы во сне. И думалось ей, что не последний. Женщина встала, оделась, как всегда, в уже потрёпанный сарафанчик и застиранный фартук. Пора было открывать трактир. Скоро ночные пьяницы-гуляки захотят продолжить свой кутёж. Старушка посеменила по двору, отворила обветшалые ворота и остановилась посмотреть на прохожих. Она так делала каждое утро. Всегда любопытно поглядеть на приезжих, хоть год от года их становилось всё меньше и меньше. Их деревушка была около большого тракта, ведущего до самого крупного торгового города, Барги. Путники начали опасаться проходить в этих местах. А всё из-за Медведя, разбойника окаянного. Взял прохвост, да в князья-графы заделался. Хотя все знали, что он проходимец обычный и никаких прав на эту землю не имеет. Но связываться с его шайкой даже храбрецы не желали. Так и жила деревня. В неизменном страхе. А Медведь не гнушался набеги устраивать да поборы чинить. Бабулька поохала про себя и вновь уставилась на импровизированную площадь, которая служила центром деревеньки. Хотя было на этой площади всего ничего: дом старосты, колодец да её покосившийся трактирчик. Вдруг она заметила, что люд оживился, раздались крики. По улице шлёпала босая девица с длинными белыми волосами. Озиралась по сторонам, ступала нетвёрдо. Пьянь тут же обратила всё своё внимание на чудную путешественницу. С удивительным проворством подскочили к ней эти прохвосты, которые уже не просыхали с неделю. Сперва посмеивались над ней, потом один попытался схватить её за руку, а она, в свой черёд, ловко отпрыгнула и дала посягателю по рукам. Это разозлило и раззадорило остальных. Они уже было хотели накинуться на неё всей гурьбой, но старая Мюрей не собиралась стоять в стороне. Уперев руки в боки, она устремилась к весёлой компании. — Что это вы тут устроили, господа хорошие? Чего к девушке лапы свои грязные тяните? Она жена вам или как? Ежели нет, пошли прочь отседова!— Бабка не шутила, замахнулась на них рукой. Они постояли-постояли, по переглядывались. Что-то прогавкали в ответ, так для виду, и разошлись. Старая Мюрей осмотрела девушку с ног до головы. Худенькая, бледненькая, вся будто белой краской облитая. Платьице потрёпанное, разодранное, видать, долго уже в дороге. Бабушка повнимательнее вгляделась в лицо странницы. “Ну точно, прям как Ивка моя,” — подумала она с горечью. Личико узенькое, из-за этого глазища выглядят ещё больше, чем есть, вот только у Ивы глазки голубенькие были, а у незнакомки чёрные совсем. Необычно они выделялись во всём её облике, будто чужие, не сочетались с кипенными волосами, бровями и ресницами. «Эх, откуда ж ты такая, Лебёдушка моя?» — у старухи отчего-то потеплело на сердце, захотелось приголубить этого потерянного ребятёнка. А девчушка всё стояла посреди площади и отходить с дороги не думала. Вертела головой, оглядывалась, будто раньше людей не видала. — Ну идём, идём, потеряшечка, что по сторонам глазеешь? Впервые в краях этих? — Трактирщица взяла её под локоть и не без труда повела к воротам, у которых с утра разглядывала односельчан. Девушка не противилась, но из-за того, что она была будто сонная, ноги её не слушались. Приходилось чуть ли не волочь глазеющую по сторонам незнакомку. — Да, бабушка, впервые, — задумчиво пробормотала она. Вечерело, сидели они у окошка в дальней части трактира. Бабуся потеплее укуталась в старенький шерстяной платочек, вздохнула и пододвинула кружку горячего молока своей молчаливой собеседнице. Та жадно уплетала кашу. — Эх, давно видно ты не ела, лебёдушка моя. Трактирщица помолчала, посмотрела в окно, потом снова на гостью. — А как славно сарафанчик-то сидит, будто на тебя шили! — восхищалась старушка. Ей было приятно, что эта вещь сможет ещё послужить кому-то. Давненько она не открывала сундука. Боялась заглядывать в него, нарушать порядок, оставленный дочерью. Путница разделалась с кашей, напилась молока. И улыбнулась наконец. Не у всякого встретишь такое счастливое, по-детски наивное лицо. Старая Мюрей не удержалась и сама расплылась в улыбке. Рот отвык от таких действий, и выражение лица, как показалось старушке, вышло чудное. Со временем губы пообвыкли, и с каждым разом она улыбалась всё шире и приятнее. На расспросы о себе девушка отвечала кратко, не говорила о том, откуда и куда идёт, где её родня, и не отвечала ещё на многие вопросы. Всякий раз, начиная такой разговор, старая Мюрей замечала, что глаза девушки будто застилал туман, а сама она всё бормотала что-то о поле, на котором проснулась. Трактирщица решила, что её загадочная гостья, скорее всего, сиротка, а не отвечает на расспросы только лишь от того, что и ответить-то бедняжке нечего. «Эх, да как же так. Вот толкуют знатные господа, дескать, радуйся, чернь, вот войны уже без малого тыщу лет невидать», — размышляла бабушка. — «А что проку-то? Откуда ж сиротинушки-то такие берутся, отчего люди простые мрут как мухи, страх и смерть кругом так и вьётся. Нет, судари мои, лучше уж война, тогда хоть знаешь, кто твой враг, против кого силы собирать. А нынче всё не так просто, всё худо совсем. Недруг есть, вот только, знатные мои, вы его за своими балами, пирами не разглядите никак. А он тут, бродит по земле, за вашу спину прокрадывается, а когда всадит кинжал за ваши сиятельные лопатки, тогда-то уж поздно будет. Нет, судари мои, что-то нечисто, что-то происходит». Пасмурных дней делалось всё больше. Весна слезами своими смывала грязный снег с покосившихся домиков деревни. Старая Мюрей всё чаще глядела с крыльца в хмурую даль и чего-то ждала. И этот день не был исключением. Народу в трактире было всего ничего. Скоро сладив с делами, Ив присела около бабушкиного кресла прямо на настил веранды и положила голову старушке на колено. — Бабушка, кажется, я вспомнила, — неуверенно начала девушка, — кое-что важное. Старая Мюрей посмотрела на неё, ожидая продолжения рассказа. — Не беру в толк, как я позабыла, как можно вообще такое забыть. Но нынче ночью я точно прозрела. Всё поняла наконец! — Что же ты поняла, Лебёдушка моя? Старушка почитай всегда кликала свою гостью Лебёдушкой. Лишь наедине могла назвать Ивой. Это очень согревало её. — Я вспомнила своих родителей. Они точно живы и меня ждут! Девушка широко улыбнулась, бабушка не сдержалась и сделала так же. — И где же они, белёсенькая моя? — Вот этого-то я ещё не поняла. Вижу перед собой дом, рощи зелёные, море рядом и тепло очень. Но где это находится, не помню совсем. — Эх, милая моя, я бы тебе подсобила, коли сама знала. Но я за жизнь свою и шага за ворота деревни не сделала. Но ты не печалься, не сопливься. Я у тебя бабушка не бесполезная. Знаю я одного человека, его у нас в деревне колдуном кличут, он умный шибко, глядишь, и ведает чего о том крае. Отведу тебя к нем, как только дожди эти проклятые прекратятся. Старая Мюрей гладила Ив по голове. И обе они просидели так почти до вечера. — Ох, Ивушка моя, завидую я твоим родителям. Верю, что ты рано иль поздно, во что бы то ни стало в отчий дом воротишься. А где ж сыскать для матери и отца пущего счастья, чем дитя, вернувшееся после долгой разлуки. Будут они ждать и непременно дождутся. Все мы ждём кого-то, лебёдушка. Старушка смолкла, положила руки Ив на голову. Они были мягкие, тёплые, добрые. Она снова посмотрела вдаль, на дорогу. — Вот и я жду, жду, хоть знаю, что ждать уж и нечего. — А кого ты ждёшь, бабушка? Она тяжело вздохнула и снова уставилась на дорогу, будто собираясь с силами. Ив не торопила. — Жили, как все живут. Вздорили, мирились, смеялись и плакали. Как всяк жизнь свою проживает, так и мы. Ивка моя, девка своевольная, что решила, то делала и никак иначе. Не переубедишь её в ничем. Ох, и ссорились мы с ней. Вся деревня слышала, горшки летели. Сердилась я на неё порой ужасно. Но это в ней мне и было по душе, сразу видно — особенная девушка. Не просидит всю жизнь в дыре этой, как я. Она ж душа моя, без неё жизни не чаяла. Вырастила её лелея, балуя постоянно, ну не могла я иначе, хоть и не гоже так девку растить. И вот как-то пронёсся слух, что приглянулась она одному шалопаю с шайки этой медвежей бандитской. Дело ясное — надо было поскорее Ивку замуж выдавать, а то все ж знают, Медведь всегда своё берёт, но авось на замужнюю-то не позарится. А тут как раз на большую удачу пришёл сын кузнеца здешнего свататься. Да и ничего удивительного. Ивушка ох как хороша, волосы длиннющие, сама ладная, как говорится, девки завидовали, а парни слюни пускали. Но дочь запротивилась, ну ни в какую не желала за кузнецова сына идти. Нет и всё тут. Не сразу я смекнула, но со временем замечать начала, что она с тутошним сиротой якшается. Парень чудаковатый был, нелюдимый, сидел всё в своей лачужке, игрушки деревянные для ребятни мастерил. Хотя чего греха таить, рукастый, поделки его дорогого стоили, но он их почти задаром раздавал. Пригрозила я Ивке, чтобы положила конец этим побегушкам, ведь девка молодая, слухи пойдут чего доброго! А она, эх, в позу встала, дурашка моя. Говорит, мол, уезжаю с ним, он меня, дескать, от разбойничей шайки у родни какой-то укроет. Долго мы спорили, наговорили всякого. Но её ж не переубедишь. Решила я, вот поживёт с ним, да воротится. Барышня-то она у меня изнеженная, не вынесет жизни в нищете. Благословения своего не дала, на порог прощаться не вышла. На строптивую смотреть не могла. Через недельку вести о них пришли. Но не те, совсем не те, что я себе надумала. Охотники в лесу нашли телегу, на которой он мою девочку увёз. И их нашли. Да как. Ох, не забуду. Лежал и он там, и она. Весь был порублен, изувечен, до последнего Иву защищал и с собой всех троих разбойников на тот свет забрал. А чуть дальше Ивушка моя, доченька лежала… Только один раз её окаянные тронули, но прямо в сердце. Такая махонькая, беспомощная, спящая будто. Как увели меня, не знаю. Сама бы я так и пала рядышком с ней и лежала там. Дурная же я баба! Глупая! Выбрала-то она себе мужа хоть куда. Золотого парня. А я всё по сплетням да слухам о нём судила. Мало кто бы её так защитил, как он. Даже мать родная не отстояла. У старой Мюрей лились слёзы, а глядела она всё на дорогу. Ива тоже плакала. Так они и сидели. Вдвоём. Летние дни неслись один за другим. Дожди сменялись грозами, за старыми пьяницами в трактир приходили новые, но от завсегдатаев их было не отличить. Так и каждый день был не отличим от предыдущего. Жизнь шла не то чтобы хорошо, но ведь главное, что шла. Так думала вечерами Ив, силясь себя успокоить, но что-то влекло её прочь. Так странно, когда знаешь, что ты не на своём месте, но и где своё, понятия не имеешь. Сидишь как на иголках изо дня в день. А эти иголки проклятые всё острее становятся и отставать не собираются. Старая Мюрей посматривала украдкой на свою помощницу и думала: «Ну точь в точь моя Ивка, не отличишь. Знаю я эти взгляды на дверь, тянет девку куда-то, да вот куда.» Но не только это заботило старушку. Как и все в здешнем краю, она знала, что скоро лето — готовься платить Медведю. Он, как и лесной его собрат, пробуждался от зимней спячки и первым делом отправлялся спрашивать свои якобы положенные налоги. Хотя все знали, что по бумагам не он вовсе владеет землями, но все исправно платили. Ведь важно не то, что на бумаге, важно, что на деле. А с Медведем повздоришь — останешься ни с чем, если вообще останешься. В этом году он что-то запаздывал, и было это ой как необычно. Мюрей чуяла неладное — то ли дело будет, небось с три шкуры сдерёт, когда явится. Ранним утром, настолько ранним, что даже трактирщица проснуться не успела, по деревушке пронёсся топот копыт, крики и ругань. Старушка выглянула в окно. Главная улица была пуста, люди попрятались. Только гомон верховых делался всё сильнее. «Принесла неладная, приехал-таки окаянный!» На площадь, прямо к трактиру, выехал громадный мужчина в длинном, подбитом мехом тулупе, на коне под стать ему. Несмотря на не малые свои размеры, главарь сноровисто соскочил с лошади и развёл руки в деланно дружеском жесте. — Ну что же вы, други мои, отчего же не встречаете? Вы мне как родные, семья будто. Я в вашем селеньице души не чаю! Эх, круглый год бы тут поживал! А знаете почему, золотые мои? Да потому что здесь люди прехорошие живут. А чего ж ещё надобно? Вот я тут с вами, значится, беседы веду, а вы, любезные, даже и не выходите? Это как это ж понимати? Ненаглядные мои, быть может, с вами что приключилось? У вас, бедных, небось ноги подкосились от радости? Ась? Не отвечаете? Значится, и языки от счастия поприкусывали? Так мы вам сейчас с ребятыми подсобим, вас из домочков повыволочем. А то как это ж, старого друга-то вы повидать хотите ж. Старая Мюрей знала, к чему такие Медведевы беседы ведутся. Она уже давненько в особый мешочек складывала серебряные кругляшочки, копила специально для такого дня. Она торопливо одевалась и, краем уха слыша, что головорезы из шайки проклятой оживились, поддакивали своему господину, посмеивались. А в голосе Медведя всё чаще появлялись нотки нетерпения. Потом все стихли, а следом взорвались нехорошим хохотом. Мюрей поспешила к двери, но, мельком глянув в окно, аж обмерла. Ивка в сарафанчике лёгоньком с колодца с вёдрами шлёпала. «Ах, дурёха, небось мне, старой, хотела приятно сделать, воду нагреть, чтобы я с утра ноги свои больные попарила. Ох, ну держись, родимая, давай, иди, не гляди на них, не смотри. Всего ничего осталось. Иди, лебёдушка.» Ива семенила с коромыслом на плечах, на бандитскую свору глаз не подымала. Шла себе, песенку тихонечко насвистывала. А сердце колотилось, как бешеное. Только бы не упасть, лишь бы дойти до трактира. А там уж… Стоило ей немного задуматься, на секунду поднять взгляд с дорожки на дом, как нога налетела на что-то, нет, не на камень. Осознала она, лежа в грязи, что кто-то подло подставил подножку. Она медленно поднялась и, снова не отрывая взора от земли, намеревалась продолжить свой путь, но кто-то грубо схватил её за локоть. Ив и тогда не подняла головы. Кругом все глумились, кричали непонятно что, всё сливалось в один сплошной гомон. Жёсткая рука силой повернула её голову, и пришлось-таки посмотреть в лицо главарю шайки. Лицо у него было неприятное, хоть и его черты разобрать было невозможно, большую его часть закрывали волосы и борода. Девушка попыталась снова опустить взгляд, но его рука была больше её головы и держала крепко. Тогда Ив попросту зажмурилась. Казалось, что если закрыть глаза, то ничего не случится. Но это Медведя не устроило — он с силой её встряхнул. В голове зашумело. — А ну, смотри на меня, смотри на меня, я сказал. Поглядите, ребяты, какая белёсая. Ишь, диковинка в этой глуши. Вы посмотрите, мраморная будто! Он вертел её как хотел, грубо поворачивал, толкал, трогал там, где нельзя, по крайней мере ей казалось, что там трогать нельзя. Ив была как тряпичная кукла, страх загнал её куда-то глубоко в себя. Всё то, что творилось, как будто её не касалось. Поначалу она думала, что одна наедине с Медведем и его бандой, но пока он бесцеремонно её вертел и осматривал, как мясо на прилавке в жаркий день, девушка заметила, что на самом деле на площади много людей, знакомых, с которыми она любила говорить, просто соседей. Все они стояли там, рядом, но будто совсем по другую от неё сторону. Никто ничего не говорил. Ведь она попалась, а они — нет. Сердце стучало яростно, неистово. Так же как в тот день, когда, идя по лесу за охотниками, старая Мюрей поняла, что спящая под кустами Ивушка вовсе не спит. Тогда было страшно, но нельзя было ничего изменить. Сейчас же было страшнее, потому что можно прийти на помощь, или же запереться за верными замками и тяжёлыми ставнями. «Нет уж, хватит. Они у меня второй раз Ивку не заберут, второй раз не дозволю!» — Глаза у старушки слезились, но видела она ясно. Хоть и чудилось ей в тот миг, что гостья её похожа на доченьку куда больше, чем на самом деле. Дверь трактира решительно распахнулась. К банде, прихрамывая, но на удивление скоро, шла Мюрей, уперев руки в боки. Страх, душивший её, улетучился, стоило свежему ветру коснуться лица. И будто собралась снова разгонять разгулявшихся пьяниц — живо ковыляла трактирщица к усмехавшемуся Медведю. Ив понемногу приходила в себя, начинала вертеться, кусаться, пинаться. Но всё тщетно. За все свои усилия она получила не слабую затрещину, от которой в глазах потемнело. Страх и паника подкатывали к горлу, сдавливали его болезненным комом. Она не плакала, сама не знала почему, но молчала. Только когда Ив поняла, что приближающаяся низенькая фигура — это не кто иной, как добрая бабушка-трактирщица, слёзы потекли градом по щекам. Медведь по-прежнему беззастенчиво вертел ею, как хотел, и она уже не противилась — крупные капли лились из глаз без остановки. Девочка ещё не поняла, почему ей так больно, не от оплеух разбойника, не от его грубых ручищ. Больно было внутри. Наверное, что-то под рёбрами уже догадывалось, что произойдёт. Медведь отвлёкся лишь на мгновение. Кинул взгляд на трактирщицу, злорадно усмехнулся. Ив не упустила этой возможности. После удивительно удачного пинка в ногу бандита, Ив резко высвободилась и, чуть ли не упав, что есть мочи, побежала, петляя между домами, поскальзываясь на вонючей грязи. — Уходи в дом, бабушка! Не думай обо мне! — только и успела прокричать Ива. После каждого поворота ноги увязали в грязи всё сильнее. Девочка уже удирала почти на четвереньках. Не останавливаться. Бежать. Поворот, ещё пара домов — и ворота. А после? Потом в лес. Студёный воздух сжигал лёгкие, колол изнутри в грудь и в бок. За ней гнались. Нельзя останавливаться. Ни в коем случае. В голове кто-то выкрикивал эти мысли, подгонял, командовал, не давал упасть.

***

Земля была стылой и мокрой. Как только лёгкое платьице резво исчезло за ближайшим домом, безжалостный и быстрый укус охотничьего кинжала отозвался под рёбрами резкой болью. Но Мюрей не было страшно. Земля была мокрой и холодной, но не для старушки. Убежала. Не догонят. Уцелела. Уберегла. Доченька. Старая Мюрей уже не увидела, как прямо перед воротами девчушка в лёгком платьице поскользнулась и неуклюже въехала в грязь. Трактирщица уже не увидела, как её волочат через всю деревню за белые волосы. Хорошо, что она уже не услышала крики, от которых у всех трусливых жителей деревни сердце ушло в пятки.