Глава 13. Хельга

      — Не велите казнить, Ваше Величество! — взмолился Торвальд, падая ниц перед Харальдом. — Я не думал, что всё закончится вот так.       — Не думал?! — взревел король, хватая мага за шкирку. — А о чём ты вообще думал, чёртов колдун?!       — Я преследовал цель лишь занять вашу дочь на неопределённый срок, — ответил тот, — чтобы я мог спокойно провести один эксперимент, который можно провести лишь раз в двадцать лет.       — И ради своего жалкого эксперимента ты подверг смертельной опасности мою дочь?! — Харальд не унимался и начал душить Торвальда. — Не будь мы с тобой братья по оружию, то не сносить бы тебе головы.       Конунг бросил волшебника на деревянный пол дворца.       — Пакуй вещи, — произнёс он. — За столь вопиющую халатность ты приговариваешься к месяцу заключения в Хладной Гавани!       По спине Торвальда пробежался холодок. Хладная Гавань, или же замок Азган — это самая жуткая тюрьма, какая есть во всём Асгарде. Сторожат её бессмертные кровососущие проклятые воины, известные как Всадники Мёртвой Сотни. А заключены в Азгане самые опасные чудовища и самые ужасные преступники, которых приговорили к участи, что хуже смертной казни.       Услышав приговор короля, в зал вошли гвардейцы Святой Изольды, одетые в сине-золотые доспехи. Они быстро скрутили Торвальда, хотя он и не сопротивлялся аресту, и вывели прочь из дворца.       Когда Харальд более-менее успокоился, к нему подошёл один из его верных тигров.       — Что такое, Царапка? — спросил король. — Опять хочешь напомнить, кто в доме хозяин?       Тигр фыркнул и запросился под руку, как бы говоря: “Гладь меня, тщедушный смертный”. Пойдя на поводу у своего “котика”, Харальд принялся его чесать и тискать.       — Всё с вами, котиками, просто, — тяжело выдохнул король. — Покормил, погладил, пузо почесал — и вы довольны. Вот почему с детьми так нельзя?       Царапка промурлыкал в ответ на ласки короля и посмотрел на него так, будто всё понимал. Вообще за годы жизни с двумя тиграми во дворце Харальд убедился: стоит животному пожить среди людей, как оно обретает разум и начинает всё понимать. Только ответить не может. Харальд много раз подобное видел — например, тигры реагировали на слова, которым их не учили.       Внезапно Царапка поднялся на лапы и принялся куда-то целенаправленно идти. Харальд уж было решил, что его котик нагладился, но потом тот обернулся и пристально посмотрел на короля своими глубокими голубыми глазами. “Идём со мной”, — как бы говорил его взгляд.       Недолго думая, Харальд пошёл вслед за белым тигром. Наконец они пришли к залу портального круга. Царапка сел в круг и посмотрел на Харальда просящим взглядом.       — Ты хочешь к Хельге, — догадался конунг. — Извини, сынок, но Партурнакс откусит мне голову, если я появлюсь в его логове без разрешения, потому ты остаёшься дома.       Зрачки Царапки расширились, делая его похожим на того самого котёнка, которого Харальд в своё время купил у йотунских звероловов.       — Нет… Не смотри на меня так, — процедил Харальд. — Не смей смотреть на меня таким взглядом!       Но тигр не унимался. Он сложил передние лапы в умоляющем жесте.       — Ладно, будь что будет, — буркнул конунг, вошёл в круг и активировал нужные руны.       Вскоре вместо уютного деревянного дворца они оба оказались в каменной пещере. Прямо перед ними стоял Партурнакс в облике старого фавна с обломанным рогом.       Харальд ощутил, как тяжесть момента сжала ему грудь. Всё — власть, гордость, страх — отступило перед болью за дочь.       Он тихо, почти безнадёжно произнёс:       — Я пришёл за Хельгой, Партурнакс. Пропусти меня.       Пещера была окутана древним сиянием, стены покрыты мхом и инеем, а рассеянный свет кристаллов играл на камнях, словно древние тайны дышали здесь сами. В центре стоял Партурнакс — старый фавн с обломанным рогом, чья мудрость и печаль отражались в усталых глазах, будто он нес груз многих эпох.       — Ты пришёл вовремя, — сказал он, — Хельга выжгла свои магические каналы. Её тело парализовано ниже плеч.       Харальд почувствовал, как всё внутри сжалось.       — Она перенапряглась, пытаясь освоить силу, к которой ещё не готова, — продолжал Партурнакс. — Это не просто болезнь, а ранение духа и тела. Исцеление будет долгим и непростым.       — Что я могу сделать? — спросил Харальд с дрожью.       — Нужно сохранить её надежду и помочь найти баланс между магией и телом. Ты — её отец и король. Твоя сила — её опора.       Партурнакс посмотрел на Харальда с мягкой строгостью.       — Время — наш союзник, но мы не можем его терять.                    Харальд кивнул. В его сердце горела решимость.       — Тогда мы начнём.       Дракон повёл короля внутрь своего логова. Каменные коридоры звенели тишиной, и лишь белые совы, населяющие зал, провожали каждый шаг Харальда холодными янтарными взглядами. Где-то в глубине почти неслышно пела вода — ритуальный родник, вытекающий из ледника. Сам воздух был тяжёлым, насыщенным древней магией, пахнущей морозом, пеплом и старым пергаментом.       Наконец Партурнакс остановился у скромной деревянной двери. Не каменной, не украшенной рунами, а простой, почти домашней. Король глубоко вдохнул, и дверь мягко отворилась. Комната оказалась небольшой, но тёплой и обставленной с любовью. У изголовья кровати горел магический светильник, отбрасывая мягкое голубое свечение. На стенах висели гобелены в сине-серебристых тонах, изображавшие драконов в полёте над горами, рунические круги и сцены из древних легенд. Изголовье было вышито рунами благословения.       Рядом стоял хрустальный шар, заключённый в тонкий защитный купол. В нём всё ещё дрожала искра её последнего заклинания, словно эхо сорвавшейся ноты. А на кровати полулежала Хельга. Бледная, истощённая, уставившаяся в потолок, как будто не видела его, а проваливалась в бездну собственных мыслей. Её волосы были убраны в косу, лицо — без юношеского румянца и былого запала. На нём была только усталость. Харальд застыл. Он не сразу решился подойти. И когда всё же сделал шаг, Хельга произнесла, не отрывая взгляда от потолка:       — Прости, что подвела.       Эти слова ударили сильнее любого меча.       — Нет, Хельга… — подавленно ответил Харальд. — Ты не виновата. Это всё халатность Торвальда. Но не бойся, он уже отправлен в Хладную Гавань.       Принцесса повернула к отцу голову и взглянула на него теми же проницаттельными глазами, которыми и обладала покойная Ашильда. Старое израненное сердце Харальда снова начало кровоточить. Хельга долго молчала. В её взгляде не было ни укора, ни благодарности — только усталость и ожидание правды.       — А ты веришь, что он виноват? — наконец тихо спросила она. Голос её был тусклым, но ровным, как лёд под ногами. — Или тебе просто нужно, чтобы кто-то был виноват, кроме меня? Харальд сжал кулаки.       — Я верю, что ты пыталась быть сильной, как твоя мать. И я виню себя за то, что позволил Торвальду гнуть тебя до хруста. Хельга прикрыла глаза. Слеза не скатилась — лицо оставалось неподвижным.       — Я просто хотела быть полезной. Нужной. Ты... ты ведь всегда больше говорил о Йорлейфе. О его доблести, о его глупостях, даже когда злился. А мне казалось, что я должна зарабатывать своё место. Не просто быть умной — быть лучшей. Быть незаменимой. Только тогда ты смотришь на меня, как сейчас.       Харальд будто бы сглотнул что-то горькое. Он опустился на колени рядом с кроватью и взял дочь за руку — осторожно, будто боялся, что она рассыплется.        — Я смотрю на тебя так, потому что боюсь. Боюсь, что потеряю тебя, как потерял Ашильду. И знаешь что? Ты была нужна мне всегда. Просто я... чертовски плохо умею это говорить. Я умел орать, строить, командовать. А вот быть отцом — это оказалось куда тяжелее.       Тишина повисла между ними. В этой тишине были все их года, все недосказанности и всё, что никогда не было проговорено.       Хельга, не поворачивая головы, едва слышно прошептала:       — Останься сегодня.       Харальд сжал её ладонь крепче.       — Конечно, останусь.

***

      Всматриваясь в тоненькую щель замочной скважины, Ирвинг наблюдал за всем происходщим в комнате Хельги.       — Подслушиваешь, да? — раздался сзади голос Оддлейф.       — Что? — испуганно подпрыгнул принц. — Да нет, ни в коем случае я не подслушиваю. Иди давай отсюда.       — Что-то в последнее время ты странный какой-то, — произнесла старшая. — Показательно подхалимвствуешь отцу, скрытничаешь. Теперь вот подслушиваешь его, мягко скажем, приватный разговор с Хельгой.       — А ты, значит, святая праведница, да? — прошипел Ирвинг, обернувшись. — Всегда такая правильная, вся из себя благородная. А может, мне просто тоже хочется знать, как там сестра. Или тебе можно волноваться, а мне — нет?       — Ирвинг… — голос Оддлейф стал мягче. — Ты не волнуешься. Ты всегда ищешь, что можно использовать.       — Да уж, спасибо за доверие, — огрызнулся он. — Прямо семейное тепло, как в книгах.       Он попытался пройти мимо, но она преградила путь:       — Ты не ответил. Зачем ты подслушиваешь?       Ирвинг замер. На секунду. Потом, не мигая глядя на неё, выдал:       — Потому что я тоже её брат, чёрт тебя дери. И если она умрёт, пока все ходят вокруг и молятся, как это обычно бывает в нашей “благородной” семье, то я хочу хотя бы знать, что происходит.       Оддлейф нахмурилась. Её младший брат редко говорил всерьёз.       — Ирвинг, мы все переживаем. Но это не повод...       — Не повод что? Быть в стороне? — в голосе Ирвинга появилась сталь. — Я устал быть “мелким”. Я всё вижу. Всё понимаю. И скоро, поверь, вы это заметите.       Он пошёл прочь, оставив сестру в задумчивой тишине, и направился прямиком к кругу телепортации. Вбив нужную комбинацию рун, Ирвинг перенёсся прочь из ледяного логова Партурнакса. Но не во дворец королей, а в иное место. То тоже был дворец, но обставленный изысканными каменными статуями красных драконов. На стенах были барельефы, изображающие этих огнедышащих ящеров во всём их величии.       Скрываясь в тенях, Ирвинг подошёл к одной из этих статуй. Убедившись, что никто его не видит, он потянул за рог на носу дракона, оказавшийся рычагом. Статуя поднялась вверх, открывая крутую лестницу, ведущую вниз. Спустившись по ней, юный принц оказался в крохотной комнатушке с массивной каменной дверью, на которой была надпись на драконьем языке, гласившая: “Bo los fin mulimaar fahin?” — “Какой цвет высший из всех?”       — Sahqo (Красный) — произнёс Ирвинг, и дверь отворилась, обнажая огромную кучу золота и драгоценных камней, на которой лежал взрослый красный дракон. То был Мирмуллнир — дракъярл Довахейма и верный вассал короля Харальда. По крайней мере, пока что он был таким.       Почувствовав присутствие принца, дракон проснулся.       — Drem yol lok, мой юный ученик, — произнёс он. — Что привело тебя ко мне?       Ирвинг остановился у края золота и скрестил руки на груди, глядя прямо в зрачки дракона.       — Я устал быть тенью, Мирмуллнир. Устал слушать, как все вокруг шепчутся о долге, крови, чести — и при этом забывают, что трона добиваются силой, а не словами.       Красный дракон хищно усмехнулся, вытягивая шею вперёд.       — И ты считаешь, что пришло время силы?              — Я считаю, что пришло время разумной силы, — ответил Ирвинг. — Йорлейф изгнан, Хельга едва не умерла, а Оддлейф слишком занята тем, чтобы быть “достойной”. К тому же её, ввероятно, выдадут замуж за аркнийского принца, что уведёт её с арены политики. А я? Я вижу, как королевство слабеет. И если никто не возьмёт вожжи, его просто разорвут на куски.       Мирмуллнир обвёл его взглядом.       — Ты говоришь как настоящий Qahnaarin, Ирвинг. Но слова — это пламя, которое быстро гаснет, если за ним нет поленьев дел. Чего ты хочешь?       Принц подошёл ближе и, глядя на гору золота, произнёс:       — Я хочу, чтобы ты был моим союзником, а не вассалом моего отца. Когда он уйдёт — по воле богов, меча или яда — Асгард не должен дрожать в нерешительности. Он должен быть готов.       — К перевороту? — хрипло выдохнул дракон, и в его пасти едва не вспыхнуло пламя.       — К наследованию, — спокойно ответил Ирвинг. — Я не хочу крови. Но если она прольётся — пусть это будет чужая кровь.

***

      Что скажешь в целом, Партурнакс? — спросил Харальд, несколько придя в себя.       — Энергетическая оболочка уже активно восстанавливается, и скоро принцесса сможет колдовать без особых проблем, — ответил дракон. — Но, боюсь, остальное тело будет восстанавливаться долго и мучительно. В лучшем случае Хельга сможет ходить — и то на костылях — лет через десять.       Хельга закрыла глаза и повернула голову прочь от отца. Послышался тихий плач. Харальд хотел было привычно сказать “воины не плачут”, но сдержался — сейчас такие слова только ранят его принцессу.       — Что ж, раз ты, Хельга, не имеешь своих рук, тебе нужны чужие, — резюмировал Харальд. — Есть какие-то пожелания по твоему трэллу? Рост, внешность, раса?       — Ничего не надо, — возразила Хельга. — Я скоро сама смогу о себе позаботиться.       — Прости за прямоту, но ты себе даже задницу не подотрёшь, — возразил король.       Хельга вздрогнула, но не ответила. Харальд, вздохнув, подошёл ближе и присел рядом с кроватью, глядя ей в глаза:       — Это не насмешка. Это забота. Ты моя дочь, и я не позволю тебе беспомощно валяться.       Ответом была только тишина — натянутая, как тетива. Потом Хельга сказала:       — Я не хочу, чтобы со мной возились, как с хрустальной куклой. Мне не нужен слуга, который будет смотреть на меня с жалостью. Или с отвращением. Или с желанием.       — Тогда тебе нужен кто-то... слепой? — попытался разрядить напряжение Харальд.       — Мне нужен... — Хельга запнулась. — Мне нужен тот, кто будет меня слушать. И не жалеть, а уважать.       Харальд кивнул:       — Найду.       У короля уже были мысли по этому поводу, но после озвученной дочерью просьбы он точно понял, кто может помочь. Как раз одна рабыня простаивает без дела вот уже пятнадцать лет.       Подождав, пока Хельга уснёт, Харальд вернулся во дворец. Быстрым шагом он спустился в казематы. Старым железным ключом он отворил массивную кованую дверь камеры, где сидела одинокая узница. За прошедшие годы заточения она изрядно потеряла в красоте и осунулась, а отросшие до самого пола золотые волосы были спутаны в огромный клубок из колтунов. Глаза, некогда сиявшие гордым светом, теперь были тусклыми, с красными прожилками от бессонницы и слёз. Щёки впали, кожа побледнела и истончилась, словно пергамент на древней рукописи. Губы потрескались, а под глазами залегли тёмные круги. На запястьях и лодыжках виднелись ссадины от кандалов, хоть их и сняли много лет назад. Под ногтями застряла грязь, а пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от нервного напряжения. Но всё равно в этой измождённой пленнице узнавалась эльфийская принцесса Метредель.       — Явился, не запылился, — процедила она, — Харальд, сын Гуннульфа и внук Фарбаути. Столько лет ты даже не вспоминал о моём существовании — и тут внезапно наведался. Чем обязана столь “великой” чести?       — Жаль, я не могу отрезать твой колкий язык, — проворчал король. — У меня есть для тебя дело. Мою дочь парализовало ниже шеи. Ты о ней позаботишься.       — А с чего бы я должна помогать тому, кто разорил мою родину и запер меня в казематах? — огрызнулась Метредель.       — Потому что ты жива и имеешь все конечности на месте, — ответил Харальд. — Я мог бы отправить тебя домой в Элерин по частям. Или в храм Пожирателя Мира, чтобы там тебя научили уму-разуму. Но я не стал.       Он склонился ближе, его голос стал ледяным:       — Не потому, что милосерден. А потому что ты — инструмент. А теперь у инструмента есть применение. Хочешь оставаться в клетке — пожалуйста. Только вот кормить тебя будут не дважды в день, а дважды в неделю. Мне нет нужды содержать тебя в королевской роскоши, папенькина дочка, достаточно лишь поддерживать тебя живой, чтобы твой папаша продолжал платить установленную дань. Поняла?       Метредель посмотрела на Харальда с презрением, но взгляд её оставался гордым, как бы ни было тяжело.       — Почему именно я? Найди кого-нибудь из своих рабов. Или оставь её на милость судьбы, как сделал с моей семьёй.       Харальд шагнул ближе, холодно и медленно:       — Потому что я могу. Потому что я хозяин твоей судьбы.       Он щёлкнул пальцами, и в темницу вошли две служанки с корзинами мыла, ножницами и чистой одеждой.       — Приведите её в надлежащий вид — приказал Харальд, не глядя на Метредель. — Завтра утром она идёт в покои Хельги.       Метредель хотела что-то возразить, но Харальд окинул её таким взглядом, что она инстинктивно замолчала.       — И ещё. — Голос короля стал ледяным. — Если хоть одно слово, хоть один взгляд навредит моей дочери, я не оставлю от тебя даже горстки пепла.       Он развернулся и покинул камеру, оставив Метредель в заботливых, но цепких руках служанок.