Глава 15. Дом, которого нет.

Йорлейф

      Нас вывели из катакомб в главную залу, где уже находились сэр Лагордор, один священник и весьма примечательный старик. Примечательный, как минимум, тем, что он был человекоподобным козлом — морда была козья, на ногах были копыта, из-под лохмотьев торчал хвост. Притом лохмотья были настолько выразительные, что любой профессиональный нищий с радостью отдал бы за них свою недельную выручку — уже за счёт ношения таких он окупит их всего за пару дней. Поверх этих лохмотьев было навешано столько различного барахла, что описать всё невозможно — там были амулеты, талисманы, обереги, кольца и украшения всех самых дешманских мастей. Глаза козла сияли изумрудным светом, но при этом в них можно было различить абсолютно белые продолговатые зрачки. Запах от него исходил просто непередаваемый — будто от гнилого трупа, который как следует облили помоями и нечистотами.       И что самое странное — я когда-то видел его во сне. Это было так давно, что я уже толком и не вспомню, что в том сне было. Помню только, что там была библиотека. Она была настолько большая, что казалось, что у неё нет ни начала, ни конца. Бесконечные книжные полки освещались мягким светом, что исходил отовсюду и ниоткуда. Всюду стоял запах пергамента, свечей, чернил и туши. Я думал, я забыл про этот сон, но сейчас вспомнил со странной отчётливостью. Мне тогда было, кажется, лет шесть, может, семь.       — Это ещё что за козёл? — шепнул я Маэндаэру.       — Вообще-то, сатир, — хором ответили старик и эльф.       — Имя мне Марувартус, — скромно произнёс нищий. — Можно просто Мару́.       — Всевидящее око Манвэ, — задумчиво протянул бард, — Глас Магнуса на земле. Слышал о вас, и для меня честь познакомиться с вами.       — Кто есть Манвэ, я вроде понял, — сказал я, рассуждая вслух. — А кто такой Магнус?       — Веритас — его истинное имя. Бог знаний и правды, умнейший из всех, — ответил Мару. — Вы, асы, зовёте его Мимиром.       — Fahvos ful pogaas zin wah bologin (Откуда столько почестей у попрошайки)? — с нескрываемым презрением спросил Дюрвулкендов.       — Попрошу уважения к моим старым костям, — произнёс Глас Магнуса. — А регалии мне положены за работу в этом самом Бюро. Ну, например, я предотвратил вторую Войну Зимы и Лета.       — Это как? — удивился я.       — О, я знаю эту историю, — оживился Торс. — Мне Торкелль рассказывал. Было это, кажется, лет девять назад. Король наш полетел в Элерин за данью, так как что-то задерживалась эта самая дань. И прибыл аккурат к 320-ти летию короля Куньяно. Он прямо-таки ворвался на праздник во дворце и начал качать права. Марувартус его быстренько утихомирил, а Куньяно пригласил его к столу отведать праздничного пирога. Правда, там присутствовала королева тёмных эльфов, которая попыталась Харальда отравить, но благодаря паре рокировок отравленный кубок попал к Торкеллю. Он осушил его, несколько позеленел, а потом… Ну, такие подробности в приличном обществе говорить не положено. В общем, Харальд хорошо провёл время и дал Элерину отсрочку от уплаты дани, так как внезапно выяснилось, что казна-то пуста.       — Ну, примерно так и было, — усмехнулся Мару. — Да только вот Торкелля тогда спасло именно что мое присутствие. Видите ли, такой уж я сатир — вокруг меня всё цветёт и оживает.       — Nunnon fod nii fen ni dir do hin riig, (Только если не умрёт от твоей вони.) — проворчал Дюрвулкундов.       — Не надо клеветы! — возмутился сатир. — Я мылся три месяца назад, когда упал в винную лохань!       К моему горлу подступил неприятный ком. Как можно не мыться три месяца?! Да если я хоть раз еженедельный банный день пропущу, меня от самого себя начнёт выворачивать. Даже в походных условиях надо хоть как-то поддерживать себя в приемлимом виде, чтобы было не стыдно людям на глаза попадаться.       — Кстати, а я тебя помню, блондинчик, — произнёс Мару. — Пару недель назад видел тебя в Вечной Библиотеке. Только ты совсем карапуз был. Ну что ж, коли мы встретились, то поди поближе и послушай меня внимательно, ведь я повторю всего раз десять.       Пересиливая отвращение, я всё же подошёл к нищему. Он аккуратно взял меня за руку и посмотрел мне в глаза.

Кто дом оставил позади.

Слова мои - наказ тебе.

Своей судьбы ты путь прими.

Волны взойдут, и солёные ветры

Сорвут паруса, как пророческий знак.

Узреешь ты самые разные земли,

Где светлые дни встречают свой мрак.

Сквозь бурю пройдёшь, там где штормы рыдают,

Сквозь льды ледников и пустыни песков.

Где солнце встаёт, и где воды сгибают

Колени в безмолвье пред силой богов.

Пройдёшь, где вода небеса обнимает,

Ты увидишь предел, где кончается свет.

В глазах твоих море дорогу узнает,

И звёзды склонятся в беззвучный ответ.

Трижды падёшь, но четвёртый рассвет

Поднимет тебя над волною седою.

В конце приключений узнаешь ответ,

Где смерть уступает дорогу герою.

Змей океанов свернётся в кольцо,

Положит свой хвост за кормою твоей.

Твоë внесут асы в легенды лицо

И станешь ты истинным светом людей.

Так знай же, что дан тебе жребий — великий,

Тебя ожидает бессмертный венец.

Ты первый познаешь весь мир многоликий

И истинный дом обретëшь наконец.

      Когда козёл умолк, я ощутил тяжесть в его взгляде. Будто он и вправду заглянул в мое будущее и сделал это предсказание.       — Ну, это понятно, — непринужденно произнёс Маэндаэр. — А что там про девушку?       — Ох, серьёзно… — оракул сделал тяжёлый вздох негодования. — Этому парню суждено стать пра… — он осёкся, словно понял, что сказал лишнее, и тут же поправился: — В общем, крайне важной личностью. Конечно, у него будет жена.       — Но вот какая она будет? — не унимался эльф.       — А вот возьму и не скажу! — злорадно произнёс Мару. — Вот извольте сами догадываться. Скажу лишь одно: ты, Йорлейф, влюбишься в неё с первого взгляда.       — Wuth mun goltnu (Бредни старика), — проворчал Дюрвулкендов. — Til los nid grok ffin ol lokaal (Любви не существует). Til los nunon rinid dorok (Есть лишь взаимовыгодное сосуществование).       — Вот не надо тут. То, что ты, голубчик, любви не знал, ещё не значит, что её не существует, — колко ответил сатир. — Вот на Бетхеля хоть посмотри. Вроде каждый день жизнью рискует, но всё равно как-то женился и завёл двух славных детишек.       — И жена его всегда найдёт повод не надеть трусы, — усмехнулся Маэндаэр. Бетхель прикрыл глаза. Казалось, он сейчас от стыда сквозь землю провалится.       Неожиданно двери храма распахнулись настежь. Зал заполнили элеринские солдаты в лёгкой броне и закрытых шлемах-масках. А во главе их стоял высокий и статный эльф в простой, но роскошной чёрной робе с латунными накладками. Его глаза пылали ненавистью и злорадством.       — Именем его королевского величества Куньяно Телкиона, владыки Элерина, вы объявляетесь предателями короны и подлежите немедленному аресту! — громогласно крикнул этот самый эльф.       Бетхель буднично поднялся и подошёл к командиру эльфов.       — Прошу прощения, в чём именно нас обвиняют? — спросил он.       — Конкретно вы, Сэр Абрахам, пойманы на месте совершения государственной измены, — ухмыляясь ответил юстициар. — А укрываемый вами государственный преступник обвиняется в осквернении Древа Королей и оскорблении достоинства его высочества принца Гильраэна.       — Согласно Мандату Церкви Манвэ, статья шестая, мы вправе даровать убежище всякому, чья вина не доказана. И пока я жив, этот закон будет исполнен, — возразил Бетхель. — А после проведённого мной допроса я могу сказать, что принц Йорлейф не преступник. И более того, его пленение может привести к войне с Асгардом. А пленение остальных абсолютно незаконно, так как идёт второй этап перекрёстного допроса.       — Так или иначе, у меня есть ордер на арест принца, а любое укрывание его приравнивается к измене, — стоял на своём чиновник. — А насчёт войны не бойтесь: Йорлейф — изгой в своей стране, за него никто и выеденного яйца не даст.       Бетхель сделал тяжёлый вдох и щёлкнул пальцами. Тут же с потолка посыпались десятки, нет — сотни воронов. Они просто заполонили пространство церковного зала, глядя явно недобрыми взглядами. При этом я ощущал: с этими воронами что-то не так. Это явно не просто животные. От них исходил странный запах пепла и ясеня, но не так, как если бы они пропитались его соками, но буквально состояли из него. Каждый взмах их крыла сопровождался тонким звоном, похожим на бубенчики. Когда я осознал, что они пахнут ясенем, я вспомнил рассказы предков о Мировом Древе Иггдрасиль — огромном ясене, на котором зиждутся все миры. И на его ветвях обитают бесчисленные духи — бесплотные сущности, живущие на грани реальности. Иногда они могут принимать материальную форму — как, например, фамильяры волшебников.       — Может, уйдёте по-хорошему? — произнёс Бетхель. — Я не хочу вас убивать.       Солдаты поначалу держали строй, но я видел, как концы их копий дрожали. Один из них невольно сделал шаг назад, и это движение словно передалось волной — ряды качнулись.       — Мы действуем именем короны! — выкрикнул юстициар, стараясь перекричать звон сотен крыльев. Его голос дрогнул, но он сделал вид, что этого не заметил. — Никто не встанет выше закона Элерина!       И в тот же миг один из воронов бесшумно спикировал вниз и опустился на его плечо. Шлем-маска жалобно скрипнула, когда когти вонзились в металл. Птица склонила голову набок, и её глаза вспыхнули белым огнём. В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым биением сотни чёрных крыльев.       — Я повторю последний раз, — сказал Бетхель тихо, но от этого его слова только сильнее вонзились в сознание. — Уходите. Пока мои птички не вынесли вам приговор.       Напряжение в воздухе висело настолько сильное, что его можно было зачёрпывать и разливать по бутылкам. Наконец, юстициар произнёс:       — Я вижу налицо конфликт интересов короны и церкви. Что ж, сегодня я уступлю вам с одним условием: принц Йорлейф будет доставлен в Сильгашронд, где он предстанет перед верховным королевским судом.       — На это я готов пойти, — ответил сэр Абрахам. — Тем более, что я — очень хороший юрист. А подсудимый, как вы видите, уже задержан и права свои знает, потому вашей братии нечего здесь делать.       Юстициар хотел было что-то возразить, но смолчал. Вместо этого он вытянул руку и произнёс:       — Что ж, полагаю нам стоит оформить это как выпуск под залог, верно?       — Ваше высочество, подойдите сюда, — позвал меня Бетхель.       На негнущихся от страха ногах я двинулся вперёд.       — Что от меня требуется? — спросил я.       — Внести залог суммарно в тридцать золотых роу, — не скрывая злорадства, ответил юстициар.       Я развязал свой кошелёк. Из сорока пяти монет, которые я выменял ещё в Талринтосе, у меня осталось всего тридцать пять. Ещё немного серебра, но это было уже несущественно.       — А что из себя представляет этот самый залог? — спросил я.       — Это некоторая гарантия того, что вы в назначенный срок явитесь в суд, — ответил Бетхель. — Если вы не явитесь, эти деньги оплатят вашу поимку. Если явитесь и всё пройдёт удачно, их вам вернут.       — А если этот залог не вносить?       — То вас отправят в места временного содержания заключенных, — злорадно ответил эльф.       Взвесив все «за» и «против», я решил всё же отсыпать этим чинушам пригоршню монет с гравировкой льва. Всё же лучше ждать суда на относительной свободе, чем в клетке. С каждой падающей в ладонь монетой я чувствовал, как моя честь проваливается в раскалённые бездны Муспельхейма. Ещё недавно я решал, кого из дворян позову в совет, и выбирал между кабаном и гигантским крабом на королевском столе, а теперь покупаю себе право не ночевать в клетке, как последний воришка.

***

             Открыв глаза, Хельга по привычке хотела встать, потянуться, размять затёкшее тело — но вдруг поняла: она не властна над собой. Вновь, уже в который раз, она прокляла тот миг, когда согласилась выполнить задание Торвальда. Но винить его не собиралась — это её вина, её поражение. Сейчас разум принцессы сковала дилемма: а что, собственно, ей делать? Звать на помощь? Дождаться, пока о ней вспомнят? Юная волшебницаа искренне ненавидела то пложение, в котором оказалась. Положение абсолютной беспомощности. Хотя, почему это абсолютной? Магия-то ещё при ней. Одним движением головы Хельга сотворила призрачную руку. Сил не хватило бы поднять человека, но сбросить с себя одеяло — вполне. В нос ударил резкий запах застоявшейся мочи. Проклятие! Неужели она ещё и обмочилась ночью, словно маленькая девчонка? Какой позор! Дверь распахнулась, и в покои вошли три служанки. Одна толкала перед собой скрипучую тележку.       — С добрым утром, ваше высочество, — произнесла старшая. — Специально заказанное кресло ещё не готово, так что не взыщите: пока придётся довольствоваться вот этим.       — Делайте что должно, — безэмоционально ответила Хельга, хотя внутри всё кипело.       Слуги осторожно подняли её и усадили на тележку. Но стоило им отпустить руки, как тело принцессы обмякло, и она рухнула лицом к полу. Её подхватили, попытались посадить снова — на этот раз Хельга завалилась назад, чуть не ударившись затылком.       — Да чтоб тебя… — выдохнула одна из девушек и, не мудрствуя, стянула с бёдер пояс, туго притянув Хельгу к сиденью.       Получилось крепко, надёжно, пусть и позорно. Хельга отвернулась, чтобы не видеть их лиц — слишком уж горько было осознавать собственное бессилие. Тем временем служанки деловито принялись за уборку: свежие простыни легли на постель, окошко распахнули для проветривания. Для них всё это было обычной работой. Для Хельги — пыткой. Прямо в ночной рубашке её вывезли в коридор и покатили к дворцовой бане. Колёса громко скрипели, а каждый поворот отдавался эхом в душе принцессы, словно приговор: беспомощная… жалкая… униженная…       — Ну, в баню-то я уж сама, — хотела было потребовать Хельга.       Но главная служанка возразила:       — Ни в коем случае, ваше высочество. Ваш отец ни нас, ни себя не простит, если с вами что-то случится.       Так её втроём и мыли. Хельге было стыдно и неловко: чтобы просто умыться, ей нужна посторонняя помощь. А ведь эти самые служанки вообще ни разу не постеснялись намылить и хорошенько растереть в том числе и все интимные места, которых должна касаться только сама принцесса и её жених в брачную ночь. Хельга уже собиралась расслабиться после унизительной процедуры, когда её пронзило. В правой ноге — или там, где она должна была быть — возникло ощущение, будто сотни иголок вонзаются разом под кожу. Она резко втянула воздух, но тело не отозвалось, и от этого стало только хуже.       Её же там нет. Её нет! Откуда эта боль?              Волна жара сменилась ледяным холодом, потом судорогой, будто мышцы выворачивало наизнанку. Хотелось согнуть ногу, пошевелить пальцами, ударить — хоть что-то сделать, но тело лежало неподвижно, как камень.       Хельга зажмурилась, на лбу выступил пот. Ей казалось, что в этой мёртвой плоти застряла её собственная душа, и каждое новое сокращение невидимых мышц превращало её в ещё большего пленника.       — Что с вами, ваше высочество? — спросила одна из служанок.       — Говорила я, не надо растапливать так сильно! — запаниковала вторая.       — Но… Га… — еле сумела выдавить из себя Хельга. Звук колотящегося сердца превратился в нескончаемый набат.       — Нога? Что нога? Болит? — в панике спросила главная служанка.       — Дура старая, как она может болеть?! — заорала другая, — Принцесса же ничего не чувствует!       Хельга слышала их голоса будто издалека, сквозь толщу воды. Каждое слово отдавалось в висках. А боль не отпускала — словно в пустоте под одеялом кто-то ломал её ногу, выворачивал суставы, рвал сухожилия, которых уже не существовало.       «Она же права… Ничего нет. Но почему тогда я чувствую, будто умираю?»       — Врача! — крикнула одна из служанок, исчезая за дверью.       Остальные возились рядом, переговариваясь, и от их суеты Хельге становилось только хуже. Она задыхалась, будто тело предало её окончательно: оно было мёртвым ниже шеи, но именно там рождалась самая живая и пронзительная боль.

***

Наряженная в традиционное асгардское платье, принцесса Метредель ощущала себя максимально глупо и неуютно. Ей были привычны сдавливающий грудь корсет, тяжёлые бусы, серьги от лучших ювелиров, кольца и браслеты с драгоценными камнями. Сейчас же… простой хлопковый сарафан, выкрашенный в неброские цвета; никаких украшений, никаких излишеств. Вместо туфелек на шпильках — простая, но удобная обувь. И всё же Метредель не могла отрицать: эта одежда куда лучше тех рваных лохмотьев, что были на ней, пока Харальд держал её взаперти. «В Элерине я была леди, а здесь… просто кукла в чужих руках», — с горечью подумала она и, глядя в потолок, тихо запела:              — Как узор на окне, снова прошлое рядом…       — Ах, тебе скучно, раз песенки поёшь? — сурово произнёс Харальд. — Если не соберёшься, верну за решётку.       Метредель умолкла. Дома её бы не осудили за песню — напротив, спросили бы, о чём новая мелодия. Но здесь песня была признана дерзостью.       В этот миг дверь бани, возле которой ждали Харальд и Метредель, распахнулась. Вбежала одна из служанок, глаза её были полны ужаса, руки дрожали так, что подол платья вздрагивал вместе с ними.       — Врача! — закричала она, захлёбываясь словами.       На лице Харальда в одно мгновение смешались все чувства — гнев, страх, вина и растерянность. Он шагнул вперёд, будто от его взгляда сама истина должна была вырваться наружу:       — Что произошло?!              — Не велите казнить, ваше величество! — служанка рухнула к его ногам. — Мы лишь мыли её высочество… и вдруг тело её свело судорогой. Она едва вымолвила: «нога» — и больше ничего.       — Сперва беги за придворным лекарем, он должен быть в своих покоях, — рявкнул король, но голос его дрогнул. — А после — за Партурнаксом!       Служанка, не поднимаясь, почти ползком выскользнула за дверь. Харальд же двинулся вперёд с напором и мощью северного урагана. Метредель еле поспевала за ним. И сейчас она благодарила судьбу за то, что она не на шпильках — иначе бы точно споткнулась по дороге. Они ворвались в парилку. Там на скамейке сидела Хельга, обмотанная в полотенце. Её лицо было краснее клубники, на лице выступал пот — и это не только из-за жара. Она отчаянно пыталась хватать ртом воздух. Харальд осторожно уложил Хельгу на лавку в предбаннике. Лицо у неё было красным, как у варёного рака, дыхание сбивалось, а губы едва заметно шевелились, будто она хотела что-то сказать — и не могла. Знахарка щупала пульс, подносила руку к носу, заглядывала в глаза. Наконец, после долгого молчания, развела руками:       — Я не знаю, что с ней. Говорят, лишённые конечностей иногда испытывают подобные боли, но сама я в это не верила.       — Ты сейчас абсолютно уверена в своих словах, Даника Свет Весны? — голос короля зазвучал так, будто он в любую секунду готов был перегрызть ей глотку.       Женщина опустила глаза и кивнула.       — Ты уволена, — рявкнул Харальд. — Собирай вещи и вон из дворца.       Знахарка поспешно поклонилась и выскользнула за дверь. В помещении повисла тяжёлая тишина. Хельга дышала отрывисто, на лбу блестел пот, в её глазах застыла паника. Харальд обвёл взглядом собравшихся.       — С лекарями покончено, — его голос звучал жёстко, как удар клинка о камень. — С этого дня ты, Метредель, отвечаешь за мою дочь.       Принцесса Элерина почувствовала, как у неё похолодели руки. Она открыла рот, чтобы возразить, но осеклась: взгляд Харальда ясно говорил, что возражений он не примет.       — Ты не отойдёшь от неё ни на шаг, — продолжил он. — Если понадобится, будешь кормить, мыть, сидеть рядом даже ночью.       Метредель кивнула. Простой сарафан, в который её облачили, внезапно показался вдвойне тяжёлым — словно вместе с ним на плечи легла эта непрошеная обязанность.       — Я правильно понимаю, что за судьбу леди Хельги я отвечаю головой? — уточнила Метредель.       Харальд утвердительно кивнул.       — И я правильно понимаю, что обладаю полномочиями отдавать приказы дворцовой прислуге при необходимости? — эльфийка довольно прищурилась.       — В рамках разумного, — ответил король.       — Тогда найдите хорошего мага-целителя, — велела Метредель. — Друид, жрец, паладин — не важно. Главное, чтобы умел лечить.       Харальд замер. Где это видано, чтобы рабыня отдавала приказы? Лишь спустя мгновение он понял, что речь идёт не о дерзости, а о заботе о Хельге.       — Распоряжусь, — произнёс король, после чего обратился к служанкам: — Отнесите принцессу Хельгу в её покои. Выполнять команды Метредель так, будто их отдавал я.       Служанки кивнули. Они быстро взвалили Хельгу на тележку и со всей скоростью побежали в её покои. Хоть Метредель и жила раньше в куда большем дровце, чем жилище Харальда, ей с непривычки было трудно запомнить дорогу. Всё ещё тяжело дышащую Хельгу уложили на пышную перину. Метредель взяла её за руку и прижала к себе.       — Спокойно, ваше высочество, спокойно, — тихо заговорила она. — Всё хорошо, я рядом. Скажите, что именно болит?       — Нога, — тихо простонала Хельга, — Права… я.       Неожиданно принцесса вскрикнула так, что сердце Метредель ухнуло в пятки. Её лицо напряглось, словно всё тело обдало кипятком. Кожа побледнела, по вискам потекли капли пота, дыхание сбилось на хриплые судорожные вдохи. Метредель по наивности решила, что ногу свело. Она схватилась за правую конечность, ожидая нащупать под кожей тугие, каменные мышцы. Но пальцы встретили только вялое, безжизненное тело — нога лежала, как тряпичная кукла, абсолютно неподвижная.       — Но ведь… — вырвалось у Метредель. Она в отчаянии ещё раз ощупала бедро, колено, голень — всё то же самое, мягко, пусто, будто это не часть живого организма.       А в это время Хельга корчилась на перине, зубы её стучали от боли, и глаза смотрели так, словно сама смерть ухватила её за пятку.       — Права… я… — сдавленно выдохнула она, и Метредель только сильнее прижала её руку к себе, не зная, чем помочь.       Она начала рассуждать: «Если принцесса ведёт себя так, будто ей больно, но мышцы при этом не сведены, то значит, она либо притворяется, либо боль исходит из головы. Притворяться ей смысла нет. Значит, надо обхитрить её собственный разум». Метредель полупосадила Хельгу на стопку подушек и подняла проблемную ногу вверх.       — Смотрите, ваше высочество, — мягко произнесла эльфийка, медленно сгибая её в колене и разминая голеностоп, — всё с вашей ногой хорошо. Она на месте, спокойно двигается, мышцы не сведены. Всё в порядке, я рядом.       Постепенно дыхание Хельги выровнялось. Бледность сошла, уступая место здоровому подростковому румянцу.       — Спасибо, — выдохнула она. — Я не знаю, что это было, но без тебя я бы точно отправилась на свидание к Милосу, как мне кажется. Кстати… как тебя хоть зовут?       — Метредель Телкион. Принцесса Элерина.       Челюсть Хельги тут же пала вниз, как подстреленная утка. Несколько секунд она только таращилась, а затем разразилась громким звонким смехом.       — Ну отец, ну хитрец, — сказала она, отсмеявшись. — Я думала, что он, как в той книжке, найдёт для меня простого парня с улицы: прямого, как палка, и потому искреннего. А он взял — и подогнал мне в сиделки… принцессу. Такую же, как я.       Хельга ещё пару раз прыснула от смеха и, наконец, вытерла волшебной рукой слёзы с уголков глаз.       — Ладно, не держи на меня зла. Я просто… я не ожидала. Ты ведь сама, наверное, не в восторге от того, что тебя приставили нянькой к беспомощной калеке?       — Я вижу не калеку, — твёрдо возразила Метредель, и её глаза сверкнули холодной решимостью. — Я вижу молодую деву, которая очень сильно пострадала из-за самодурства её отца.       Хельга опустила взгляд:       — Нет, это я не справилась. Мне дали задание с расчётом на то, что я смогу его выполнить — и на секунду то проклятое заклинание у меня получилось: я таки увидела своего брата.       Метредель невольно усмехнулась, но тут же вернула серьёзное выражение:       — А что за заклинание-то хоть было? Я, конечно, в магии не так хорошо смыслю, как наши волшебники, но что-то да помню.       — Наблюдение, — наконец ответила Хельга, — Школа Прорицания, пятый круг.       — Ничего себе! — выпалила Метредель, — В таком юном возрасте освоить пятый круг?! Мои похвалы, ваше высочество.       — В том и дело, я его не освоила, — Хельга отвернулась. Ей было больно говорить о собственных неудачах, но и держать всё в себе ей не хотелось. — Я только-только с третьим закончила. И тут Торвальд, наш придворный маг, поручает мне разобраться с пятым кругом. Я, конечно, его с грехом пополам сплела, но сил его произнести мне не хватило.       Метредель посмотрела на принцессу с великим сочувствием. А потом с налётом сарказма произнесла:       — Ну, у меня жизнь тоже не сахар. Пока меня Харальд не выпустил, меня каждый день насиловала толпа троллей. По десятку за раз.       Хельга на мгновение притихла. В её взгляде мелькнула тень — то ли грусти, то ли понимания.       — А я-то думала, только меня отец держит под стеклянным колпаком…       — Я вообще-то пошутила… — также тихо произнесла эльфийка.       Обе замолчали. Но тишина уже не тяготила, а словно связывала их невидимой ниточкой.       Хельга первой нарушила молчание:       — Знаешь, Метредель… может, это и неплохо, что он нас столкнул. Ты будешь учиться терпению, а я — не зацикливаться на собственной немощи. И посмотрим, кто первая сорвётся.       — Спорим? — в голосе эльфийки впервые прозвучал задор, она протянула руку.       — Спорим! Только ты мне должна честно рассказывать, если у тебя самой тяжело на душе. Сиделка, которая врёт — хуже.       На секунду случилась неловкая пауза от того, что никто друг другу рук не жал. Наконец, Хельга произнесла сквозь смех:       — Да сама уже пожми.       Метредель подняла руку принцессы на уровень её глаз и пожала её.