Глава 27. Цепи и свобода.

      Три дня и три ночи Морская дева шла на всех парусах к Тортуге. Ветер был попутным, небо — чистым, и если бы не тяжелая, гнетущая атмосфера, царившая на корабле, это плавание можно было бы назвать почти приятным.       Но атмосфера была хуже, чем перед штормом.       Алекс чувствовал это каждой клеткой своего тела. Взгляды, которые прожигали спину, когда он проходил мимо. Шепот, затихающий, когда он приближался. Руки, которые сжимались на рукоятях ножей, когда он поворачивался спиной. Эти люди ненавидели его. И у них были на то причины.       — Смотри, предатель идет, — услышал он чей-то шепот, когда поднимался на шканцы. — Дочь команданте продал, а сам в капитанах ходит.       — Тише ты, — ответил другой голос. — Команданте приказал. Значит, так надо.       — Надо? — первый сплюнул за борт. — Мне надо, чтобы этот ублюдок сдох. Моя сестра в тот день в порту была. Она видела, как он уводил Кэти на корабль. Видела, как она плакала. А он улыбался.       Алекс замер, но не обернулся. Он стоял у штурвала, глядя на горизонт, и чувствовал, как слова вонзаются в спину, как ножи. Он заслужил их. Каждое.       — Капитан, — рядом появился Астер, бросая предостерегающий взгляд на матросов. — Вам нужно отдохнуть. Я постою у штурвала.       — Не нужно, — ответил Алекс, и в его голосе не было злости. Только усталость. — Я справлюсь.       — Ваша нога... — начал Астер.       — Заживает, — перебил Алекс. И это было правдой. Рана от пули Богумира затягивалась быстрее, чем следовало. Но не так быстро, как раньше. Не так быстро, как до выстрела.       Он чувствовал это. Чувствовал, как проклятие внутри него бьется, как зверь в клетке, но не может вырваться. Серебро. Богумир зарядил пистолет серебряной пулей. Старый морской волк знал, что делает. Знал, что серебро — единственное, что может сдержать силу Ал'Орана, запечатать ее, заставить отступить.       Он знал, — думал Алекс, касаясь повязки на ноге. — Он всегда знал. Знал о проклятии и ждал момента, чтобы использовать это знание.       В трюме, в ящике с личными вещами Богумира, которые команданте передал перед отплытием, лежали еще три серебряные пули. Алекс нашел их в первый же день. Они были в отдельном мешочке, с запиской: Если зверь вырвется — не жалей. Если вернешься без нее — не сомневайся.       Он не знал, что было страшнее — то, что Богумир был готов убить его, или то, что он сам был готов принять эту смерть.       — Капитан, — снова подал голос Астер, и в его тоне Алекс услышал нечто новое — настороженность. — Вам правда стоит отдохнуть. Ваши глаза...       Алекс поднял руку, глядя на свои пальцы. Трещины на коже, которые раньше светились синим, когда проклятие просыпалось, сейчас были тусклыми, серыми. Серебро в крови душило силу, превращая ее в глухое, ноющее бессилие.       — Я в порядке, — сказал он, опуская руку. — Просто... нужно привыкнуть.       — К чему?       — К тому, чтобы снова быть человеком.       Они замолчали. Ветер свистел в снастях, где-то внизу матросы переговаривались, и в их голосах все еще слышалась ненависть. Но Алекс больше не слушал. Он смотрел на юг, туда, где ждала его Кэти, и чувствовал, как внутри него, под слоем серебряной боли, что-то шевелится. Не проклятие. Не зверь. Что-то другое. Более древнее. Более сильное.       Надежда.       Прошло две недели с тех пор, как Кэти оказалась в Золотой лилии.       Две недели, в течение которых она превращалась из жертвы в нечто совершенно иное.       Надзирательницы, которые поначалу смотрели на нее с насмешкой, теперь старались держаться подальше. Перейра, который в первый день грозился отдать ее матросам, теперь сам приносил ей еду. Клиенты, которые приходили к ней в комнату, выходили оттуда бледные, дрожащие, с глазами, полными ужаса.       Кэти не знала, что именно в ней изменилось. Может быть, взгляд. Тот самый, которым она смотрела на Л'Олонэ, когда он привел ее на Тортугу. Холодный, спокойный, пустой. Взгляд человека, которому нечего терять. Взгляд, за которым чувствовалась смерть.       Первый клиент после Альвареса был молодым испанским купцом, который приехал на Тортугу за рабами. Он был наглым, самоуверенным, привыкшим, что ему все подчиняются. Когда он вошел в комнату Кэти и увидел ее сидящей на кровати, с ножницами в руке, он рассмеялся.       — Это что, новая игра? — спросил он, снимая камзол. — Ну, давай, поиграем. Я люблю, когда девушки сопротивляются.       — Садись, — сказала Кэти, указывая на стул.       — Я не для того плачу деньги, чтобы сидеть на стуле, — осклабился купец, шагнув к ней.       Кэти не двинулась с места. Она просто смотрела на него, и в ее взгляде было что-то такое, от чего его шаг замедлился, а улыбка начала сползать с лица.       — Я сказала — садись, — повторила она, и в голосе ее прозвучал металл.       Купец сел. Сам не понимая почему. Просто сел, как нашкодивший мальчишка, и смотрел на нее во все глаза.       — Ты знаешь, что случилось с сеньором Альваресом? — спросила Кэти, перебирая ножницами в воздухе. — С тем, кто был здесь до тебя?       Купец кивнул. Все на Тортуге знали историю Альвареса. Как богатый купец из Картахены, один из самых жестоких клиентов Золотой лилии, выбежал из дома Перейры бледный как смерть, упал в лужу, описался от страха и до сих пор не может спать без свечи. Как он отказывался говорить, что произошло, но когда кто-то спросил его про рыжую девку, у него началась истерика.       — Хочешь узнать, что я сделала с ним? — Кэти улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего человеческого.       — Я... я не...       — Я приставила ножницы к его горлу, — перебила Кэти. — Вот так.       Она встала, медленно, плавно, и шагнула к купцу. Тот вжался в стул, не в силах пошевелиться. Кэти наклонилась, и острие ножниц коснулось его шеи, там, где билась жилка.       — Я сказала ему: одно движение — и ты умрешь. Он поверил. Хочешь проверить, поверю ли я тебе?       Купец сглотнул. Его лицо было белым, как полотно.       — Я... я просто хотел...       — Ты хотел купить меня, — закончила Кэти. — Как вещь. Как скот. Как рабыню. Но я не вещь, сеньор. Я не товар. Я дочь команданте Дрогана. И если ты еще раз посмотришь на меня так, как смотрят на мясо на рынке, я вырву тебе глаза этими ножницами. А потом, может быть, перережу горло. А может быть, нет. Посмотрим.       Она выпрямилась, убирая ножницы.       — А теперь уходи. И скажи Перейре, что я больна. Что не могу принимать клиентов сегодня. И завтра. И послезавтра. Пока я сама не скажу, что готова.       Купец вылетел из комнаты быстрее, чем Альварес. Кэти слышала, как он споткнулся на лестнице, как что-то разбил внизу, как кричал на Перейру, требуя вернуть деньги. Она стояла посреди комнаты и улыбалась.       Это работает, — подумала она. — Страх работает лучше, чем сила.       На следующее утро Перейра пришел к ней сам. Без охраны, без надзирательниц. Он стоял в дверях, глядя на Кэти, которая сидела у окна и читала книгу — одну из тех, что нашла в библиотеке дома.       — Ты испортила мне двух клиентов, — сказал он, и в его голосе не было злости. Только усталость. — Альварес больше не приходит. А этого купца пришлось вернуть деньги. Он говорит, что в твоей комнате живет дьявол.       — Может быть, так и есть, — ответила Кэти, не отрываясь от книги.       — Ты думаешь, это смешно? — Перейра сделал шаг в комнату. — Я заплатил за тебя две тысячи дублонов, девчонка. Две. Тысячи. Ты должна работать. Должна приносить прибыль. А вместо этого ты пугаешь моих лучших клиентов.       — Твоих клиентов, — Кэти подняла голову. — Ты сказал твоих. Значит, ты считаешь, что имеешь на меня право. Как на вещь.       — Я имею право, — голос Перейры стал жестче. — Я купил тебя. Ты моя собственность.       Кэти закрыла книгу и посмотрела на него. Тем же взглядом, каким смотрела на Л'Олонэ. На Альвареса. На купца. Взглядом, который говорил: Я не боюсь тебя. Я не боюсь ничего. И если ты думаешь, что можешь меня сломать, ты ошибаешься.       — Ты купил мое тело, сеньор Перейра, — сказала она. — Но не мою душу. И не мою волю. Я буду работать в твоем доме. Я буду приносить тебе прибыль. Но на моих условиях. Или ты можешь убить меня. Но тогда ты потеряешь две тысячи дублонов и приобретешь врага.       — Врага? — Перейра усмехнулся, но в усмешке не было уверенности. — Ты, девчонка? Что ты можешь мне сделать?       — Я могу рассказать всем, что происходит в твоем доме, — спокойно ответила Кэти. — Как ты покупаешь девушек, которых пираты крадут из благородных семей. Как ты насилуешь их, моришь голодом, бьешь, если они не угождают твоим клиентам. Я могу рассказать губернатору, что ты платишь Л'Олонэ за товар. Я могу рассказать испанскому послу, что в твоем доме работают дочери испанских грандов, похищенные пиратами.       Перейра побледнел.       — Ты... ты не посмеешь.       — Посмею, — Кэти улыбнулась. — Мне терять нечего. Если ты убьешь меня — я умру свободной. Если ты продашь меня — я найду способ вернуться. Если ты оставишь меня здесь — я буду ждать. И однажды, сеньор Перейра, я выйду отсюда. И тогда ты пожалеешь, что родился на свет.       Они смотрели друг на друга долго, очень долго. В комнате было тихо, только где-то внизу слышались голоса девушек и смех клиентов.       — Что ты хочешь? — наконец спросил Перейра. В его голосе не было прежней уверенности.       — Свободу передвижения по дому, — перечислила Кэти. — Хорошую еду. Книги. Бумагу и чернила. И право выбирать клиентов.       — Это невозможно, — отрезал Перейра. — Если я дам тебе все это, остальные девушки...       — Остальные девушки, — перебила Кэти, — будут делать то, что ты скажешь. Потому что они боятся тебя. А ты, сеньор Перейра, будешь делать то, что я скажу. Потому что ты боишься меня.       Она встала и подошла к нему. Вплотную. Так близко, что он чувствовал запах ее духов и холод, исходящий от нее, как от ледяной глыбы.       — Ты можешь убить меня, — прошептала она. — Но тогда умрет и твоя репутация. Твой дом. Твое состояние. Или ты можешь оставить меня в живых, и я сделаю тебя богаче, чем ты был. Я стану твоей звездой, сеньор Перейра. Самой яркой звездой Золотой лилии. И клиенты будут платить любые деньги, чтобы просто посмотреть на меня. Не прикасаясь. Не требуя. Просто смотреть. И ты будешь получать золото, не рискуя, что я вырежу им печень.       Перейра молчал. Он смотрел на нее, на эту рыжую девчонку, которую привез Л'Олонэ, которую он купил как товар, и понимал, что ошибся. Это был не товар. Это был зверь. Зверь, которого нельзя держать в клетке. Которого можно только... приручить.       — Хорошо, — сказал он, отступая к двери. — Ты получишь то, что просишь. Но если ты обманешь меня, если ты...       — Я не обману, — перебила Кэти. — Я всегда держу слово.       Перейра вышел. Кэти слышала, как он спускается по лестнице, как кричит на надзирательниц, чтобы они принесли ей лучшую еду и купили бумагу. Она стояла посреди комнаты и улыбалась.       Первый шаг сделан, — думала она. — Теперь у меня есть пространство. Время. Возможность планировать. Следующий шаг — команда.       Изабелла пришла к ней вечером. Темноволосая красавица, которая первой заговорила с Кэти, теперь смотрела на нее с чем-то, похожим на благоговение.       — Это правда, что Перейра разрешил тебе выбирать клиентов? — спросила она, присаживаясь на край кровати.       — Правда, — кивнула Кэти.       — И что ты будешь есть за одним столом с ним?       — Да.       — И что он купил тебе бумагу и чернила?       — Да.       Изабелла замолчала, переваривая услышанное. В Золотой лилии никто никогда не получал таких привилегий. Даже самые дорогие девушки, те, кто спал с губернаторами и адмиралами, не смели и просить о том, что получила эта рыжая новенькая.       — Как ты это сделала? — спросила она наконец. — Как ты заставила его бояться?       Кэти посмотрела на нее. На ее бледное лицо, на синяки под глазами, на руки, которые дрожали — от страха или от усталости, она не знала.       — Я показала ему, что мне нечего терять, — сказала она. — Когда человеку нечего терять, он становится опаснее любого пирата. Потому что он свободен. А свободный человек — это то, что страшит тиранов больше всего.       — Я тоже хочу быть свободной, — прошептала Изабелла, и в ее глазах блеснули слезы. — Я здесь уже три года. Меня купили, когда мне было пятнадцать. Я не знаю, что такое свобода. Я не помню даже своего настоящего имени.       Кэти взяла ее за руку. Крепко, почти больно.       — Ты узнаешь, — сказала она. — Скоро. Я обещаю. Но для этого ты должна мне помочь.       — Чем угодно, — выдохнула Изабелла. — Я сделаю все, что скажешь.       — Не все, — покачала головой Кэти. — Только то, что не навредит тебе. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал из-за меня. Я хочу, чтобы мы все выбрались отсюда. Вместе.       Изабелла смотрела на нее, и в ее глазах, впервые за три года, зажглась искра. Не надежды — надежда умерла давно. А веры. Веры в то, что эта рыжая девчонка, которая не боялась ни Перейры, ни клиентов, ни самой смерти, сможет сделать то, что никто не делал раньше.       — Я помогу тебе, — сказала Изабелла. — И другие помогут. Те, кто еще не сломлен. Кармен, Летисия, Беатрис. Мы верим тебе.       Кэти кивнула, и в ее глазах, в этих холодных, ледяных глазах, на миг промелькнуло что-то теплое. Благодарность. Или, может быть, надежда.       — Спасибо, — сказала она. — Я не подведу.       Роза была старшей среди девушек Золотой лилии. Она работала здесь дольше всех — восемь лет. Она знала все тайны дома, всех клиентов, все слабые места Перейры. И она ненавидела Кэти с той самой минуты, как та переступила порог.       Кэти не знала, почему. Может быть, потому что Роза когда-то была такой же — молодой, красивой, полной надежд. И сломалась. Может быть, потому что видеть в новой девчонке то, что она потеряла, было слишком больно. А может быть, просто потому, что ненавидеть легче, чем надеяться.       Но после того, как Кэти получила привилегии от Перейры, Роза изменилась. Она больше не кричала на нее, не бросала злые слова вслед. Она просто смотрела. И в ее взгляде было что-то, похожее на... зависть? Или, может быть, уважение?       Однажды вечером, когда Кэти спускалась в общий зал, Роза остановила ее.       — Ты думаешь, ты особенная? — спросила она, и в ее голосе не было прежней злобы. Только усталость. — Думаешь, ты первая, кто пытался бунтовать? Здесь были и до тебя. И все они сломались. Все, кроме одной.       — Кого? — спросила Кэти.       — Меня, — усмехнулась Роза. — Я тоже была такой, как ты. Думала, что смогу перехитрить Перейру. Думала, что смогу вырваться. Но годы идут, девочка. И с каждым годом ты становишься слабее. А он — сильнее. Потому что у него власть. Деньги. Люди. А у тебя — только твоя гордость.       — Этого достаточно, — сказала Кэти.       — Достаточно для чего? — Роза покачала головой. — Чтобы умереть красивой? Да, возможно. Но ты не хочешь умирать, девочка. Я вижу. В твоих глазах есть что-то, чего не было у других. Ты не просто хочешь выжить. Ты хочешь победить.       — А ты? — спросила Кэти. — Чего хочешь ты?       Роза замолчала. Долго, очень долго. В ее глазах, старых, усталых, пустых, вдруг мелькнуло что-то живое.       — Я хочу увидеть море, — прошептала она. — Я не видела моря восемь лет. С тех пор, как меня привезли сюда. Я забыла, как оно пахнет. Как оно шумит. Как оно... свободно.       Кэти взяла ее за руку.       — Ты увидишь его, — сказала она. — Я обещаю. Скоро. Мы все увидим море.       Роза смотрела на нее, и в ее глазах, впервые за восемь лет, блеснули слезы.       — Если ты сможешь это сделать, — прошептала она, — я буду верить тебе. До конца.       В своей комнате, запершись на задвижку, Кэти сидела при свече и писала. Не письма — она не знала, кому их послать. Она писала план.       В доме двенадцать девушек. Семь согласны бежать. Трое — старые, сломленные — боятся. Две — на стороне Перейры, их нужно изолировать. Выход — через чердак. Крыша. Внутренний двор. Стена. За стеной — порт. В порту — корабли. Много кораблей. Нужен тот, кто согласится взять нас на борт.       Она отложила перо и посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но сильные. Живые.       Я не буду ждать спасения, — думала она. — Я сама буду спасать. Я стану капитаном. У меня будет корабль. Команда. Я буду плавать по этим морям и забирать у этих ублюдков все, что они отняли у нас. Я стану первой женщиной-капитаном. И меня будут бояться. Бояться так, как сейчас боюсь я.       Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Рыжие волосы, зеленые глаза, бледное лицо. Но в глазах — не та Кэти, которая танцевала польку на площади Агатового цвета. Другая. Та, кто прошла через ад. Та, кто выжила. Та, кто стала сильной.       — Я сделаю это, — прошептала она своему отражению. — Я стану капитаном. Я освобожу этих девушек. Я найду Л'Олонэ. Я заставлю его заплатить. И никто, слышишь, никто не остановит меня.       Отражение улыбнулось. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего от той Кэти, которая когда-то верила в любовь и ждала принца на белом корабле.       Это была улыбка капитана.       На четвертый день плавания Алекс стоял на носу корабля и смотрел на юг. Горизонт был пуст, но он знал — Тортуга близко. Он чувствовал это. Не проклятием — проклятие спало, скованное серебром в его крови. Чем-то другим. Тем, что было сильнее любой магии.       Сердцем.       — Капитан, — рядом появился Астер. — Через день будем на месте. Я разослал людей по палубе. Все готовы.       — Все, кроме одного, — тихо сказал Алекс.       — Что вы имеете в виду?       Алекс повернулся к нему. В его глазах, в этом утреннем свете, не было зеленого огня. Только боль. И решимость.       — Эти люди ненавидят меня, Астер. Я чувствую это каждую минуту. Они не верят мне. И правильно делают. Я предал их. Предал Дроган. Предал Кэти.       — Но вы вернете ее, — сказал Астер. — И тогда они увидят...       — Они увидят только то, что захотят увидеть, — перебил Алекс. — И я не виню их. Если бы я был на их месте, я бы убил себя. Не раздумывая.       Он замолчал, глядя на воду. В ней отражались облака, белые, пушистые, такие далекие от той грязи, в которой он оказался.       — Но я не могу умереть, — продолжил он. — Не сейчас. Не раньше, чем найду Кэти. Не раньше, чем увижу ее живой. А потом... потом пусть делают что хотят. Я заслужил.       Астер молчал, не зная, что ответить. Он был верен Алексу, но он был верен и Дрогану. И в его душе тоже шла борьба.       — Капитан, — наконец сказал он, — я пойду с вами до конца. Что бы ни случилось.       Алекс посмотрел на него, и в его глазах мелькнула благодарность.       — Спасибо, Астер. Это... много значит для меня.       Они стояли на носу корабля, глядя на юг, и молчали. Ветер дул в паруса, где-то внизу матросы готовили оружие, и в этом утреннем свете, в этой тишине, было что-то торжественное. Что-то, что говорило о конце одной дороги и начале другой.       — Поднимите паруса, — скомандовал Алекс, и его голос прозвучал твердо, без тени сомнения. — Полный вперед. Тортуга ждет.       Корабль вздрогнул, словно живой, и рванулся вперед, разрезая волны. Алекс смотрел на горизонт, и в его сердце, сквозь серебряную боль, пробивалось что-то новое.       Не проклятие.       Не зверь.       Надежда.       На Тортуге, в Золотой лилии, Кэти стояла у окна и смотрела на море. Она не знала, что Алекс уже близко. Не знала, что он идет к ней. Но она чувствовала. Чувствовала, как ветер меняется, как волны бьются о скалы сильнее, как сама природа готовится к чему-то важному.       — Скоро, — прошептала она. — Скоро все изменится.       Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего от той Кэти, которая когда-то верила в чудеса.       Это была улыбка женщины, которая знала, что чудеса не приходят сами. Их нужно создавать. Своими руками. Своей волей. Своей кровью.       В ту же ночь, далеко от Золотой лилии, на другом конце Тортуги, Л’Олонэ сидел в портовом кабаке, на самом краю причала, где кончались фонари и начиналась чернота моря. Перед ним стояла почти полная бутылка рома, но он почти не пил. Он смотрел на воду, на отражение луны, разбитое на тысячи осколков, и думал.       Думал о том, чего не мог забыть.       Рыжие волосы. Не её — другие. Те, что разметались по булыжникам портовой улицы, когда ему было семь. Кровь, смешавшаяся с грязью. И смех. Смех тех, кто стоял и смотрел .       — Я больше не слабый, — прошептал он, но слова прозвучали глухо, как будто он пытался убедить не собеседника, а самого себя.       В кармане камзола тяжело звенели монеты — плата дона Карлоса за рыжую девчонку. Л’Олонэ достал одну, подбросил на ладони. Золото блеснуло в свете масляного фонаря, и ему на миг почудилось, что это не дублон, а та самая луна, что дрожит на воде. Такая же холодная. Такая же далёкая.       — Что бы ты сказала? — спросил он у пустоты. — Если бы увидела, кем я стал?       В ответ — только плеск волн и далёкий крик ночной птицы.       Он сжал монету так, что края впились в кожу. Боль была привычной. Привычнее, чем тишина. Привычнее, чем этот странный, липкий холод в груди, который появлялся каждый раз, когда он смотрел на рыжих девушек.       — Она была слабой, — сказал он, словно оправдываясь. — Она не защитила себя. Не защитила меня. Я поклялся, что никогда не буду слабым. Никогда.       Монета выпала из ослабевших пальцев, покатилась по доскам и с тихим всплеском ушла в воду. Л’Олонэ смотрел, как расходятся круги, и чувствовал, как внутри, там, где он годами строил свою крепость из жестокости и силы, что-то дало трещину.       Небольшую. Едва заметную.       Но трещина была.       Он встал, опрокинул бутылку в воду и, не оглядываясь, пошёл прочь. Шаги его были тяжёлыми, но быстрыми — он почти бежал от того, что видел в отражении луны. От женщины с рыжими волосами, которая смотрела на него и, кажется, плакала.       А в Золотой лилии, за толстыми стенами, в маленькой комнате с решёткой на окне, Кэти смотрела на те же звёзды и улыбалась. Она не знала о трещине в крепости Л’Олонэ. Не знала, что где-то там, в порту, её мучитель пытается заглушить голос памяти. Она знала только одно: чудеса не приходят сами.       Но она была готова их создавать.