Глава 28. Корабельные будни

      Рассвет застал Морскую деву в открытом море. Солнце поднималось из-за горизонта медленно, нехотя, словно тоже устало от этой бесконечной гонки на юг. Алекс стоял у штурвала уже третий час — с тех пор, как сменил рулевого в полночь. Нога ныла, серебряная пуля внутри напоминала о себе глухой, ноющей болью, но он не жаловался. Жаловаться здесь было некому, да и не заслужил он права на слабость.       Внизу, на палубе, матросы начинали новый день. Кто-то тащил швабры, чтобы отмыть доски после ночной вахты, кто-то проверял снасти, кто-то возился с пушками — их было двенадцать, и каждая требовала ухода. Алекс смотрел на них сверху и чувствовал, как стена между ним и этими людьми становится все толще.       — Капитан, — Астер поднялся на шканцы, протягивая кружку с горячим отваром. — Вы не спали всю ночь.       — Спал, — ответил Алекс, принимая кружку. — Час. Достаточно.       — Недостаточно. Вам нужно беречь силы.       — Силы, — Алекс усмехнулся. — Какие силы, Астер? Серебро в ноге выпило их все.       Астер промолчал. Они оба знали, что это не совсем так. Серебро сдерживало проклятие, но не убивало его. Где-то глубоко, под слоем боли и бессилия, зверь все еще дышал. Ждал. Наблюдал.       — Я пойду вниз, — сказал Алекс, отставляя кружку. — Пора помочь с завтраком.       — Вы не обязаны...       — Обязан, — перебил Алекс, и в голосе его прозвучала сталь. — Эти люди ненавидят меня. И правильно делают. Но они не будут ненавидеть меня за то, что я отсиживаюсь на шканцах, пока они работают.       Он спустился на палубу, и матросы, завидев его, замолчали. Алекс чувствовал их взгляды — холодные, враждебные, полные презрения. Он прошел к камбузу, где кок — пожилой моряк с седой бородой и повязкой на глазу — возился у печи.       — Помощь нужна? — спросил Алекс.       Кок поднял голову. В его единственном глазу читалось удивление.       — Капитан?       — Я спросил: помощь нужна?       — Ну... картошку почистить, если не побрезгуете.       Алекс взял нож, сел на скамью и начал чистить картофель. Делал он это неумело, медленно, срезая слишком толстый слой кожуры, но старательно. Кок смотрел на него, молчал, потом усмехнулся.       — Капитан Доолан, а вы, оказывается, не только шпагой махать умеете.       — Многому приходилось учиться, — ответил Алекс, не поднимая головы. — В море не бывает лишних рук.       — Это верно, — кок кивнул, возвращаясь к печи. — Только другие капитаны так не считают. Для них матросы — расходный материал. А вы... вы другой.       — Другой? — Алекс усмехнулся. — Я предатель, старина. И вы это знаете.       — Знаю, — кок не стал отрицать. — Но я знаю и другое: вы идете на Тортугу, чтобы спасти ту девушку. Идете, зная, что вас могут убить. Или хуже — вернуть в Дроган, где команданте ждет не дождется, чтобы повесить.       — Вы верите, что я могу ее спасти? — спросил Алекс.       Кок помолчал, помешивая варево в котле.       — Не знаю, капитан. Но я верю, что вы попытаетесь. А это уже больше, чем сделал бы любой другой на вашем месте.       Завтрак раздали ровно в восемь. Алекс ел вместе со всеми, сидя на ящике у мачты, деля одну кружку с Астером. Еда была простой — солонина, сухари, горячий отвар, — но после дней, проведенных на острове, она казалась пиршеством.       Матросы переговаривались вполголоса, поглядывая на капитана. Кто-то уже начал привыкать к его присутствию, кто-то, наоборот, злился еще больше. Алекс слышал шепот, но не обращал внимания. Он знал, что заслужил эти взгляды, эти слова. Знал, что не имеет права требовать уважения.       После завтрака он пошел проверять пушки. Это была работа, которую обычно поручали боцману, но Алекс хотел быть полезным. Он спустился в пушечный палубный отсек, где пахло порохом и железом, и начал осматривать орудия.       Двенадцать пушек. Шесть на каждый борт. Чугунные, тяжелые, с выгравированными на стволах именами: Морская дева, Буря, Месть. Алекс провел рукой по холодному металлу, чувствуя, как под пальцами пульсирует сила. Эти пушки могли спасти их. Или погубить.       — Капитан, — раздался голос за спиной.       Алекс обернулся. В проеме стоял матрос — молодой, рыжий, с веснушками на лице. Тот самый, который шептался о своей сестре, видевшей, как Кэти плакала на корабле.       — Что? — спросил Алекс ровно.       — Боцман просил помочь с парусами. Вон там, на бизани, снасть заела.       — Идем.       Они поднялись на палубу. Матрос — его звали Саймон, вспомнил Алекс — шел впереди, не оглядываясь. На верхней палубе, у бизань-мачты, уже собрались несколько человек. Они возились со снастями, пытаясь освободить заевший блок.       — Нужно подняться на рею, — сказал боцман, пожилой моряк с лицом, изрезанным ветром и солью. — Кто полезет?       — Я, — сказал Алекс.       Боцман посмотрел на него с сомнением.       — Капитан, ваша нога...       — Заживает, — отрезал Алекс. — Дайте веревку.       Он полез на мачту, чувствуя, как ноет рана, как серебро в крови пульсирует в такт сердцу. Руки скользили по мокрым от росы снастям, ветер раскачивал рею, но он лез, стиснув зубы, не обращая внимания на боль.       Внизу матросы смотрели, молчали. Кто-то покачал головой, кто-то перекрестился. Алекс добрался до блока, освободил заевший трос, спустился вниз. Когда его ноги коснулись палубы, он пошатнулся, и Астер подхватил его под локоть.       — Капитан, — прошептал Астер, — вы могли сорваться.       — Не сорвался, — ответил Алекс, выпрямляясь. Он посмотрел на матросов, на их лица — в них не было ненависти. Только удивление. И, может быть, что-то, похожее на уважение. — Продолжайте работу.       Конфликт случился после обеда.       Алекс спустился в трюм проверить запасы. Вода, сухари, солонина — всего было в достатке, но не настолько, чтобы расслабляться. До Тортуги еще два дня, а потом — неизвестность. Он уже собирался выходить, когда услышал голоса.       — Нет, ты посмотри на него, — говорил кто-то, и голос был пьяным. — Команданте ему ногу прострелил, а он все равно капитаном ходит. Как будто ничего не случилось.       — Заткнись, — ответил другой. — Услышит еще.       — А пусть слышит! — первый голос стал громче. — Пусть слышит, что я думаю о таких капитанах! Моя сестра в тот день в порту была. Видела, как он уводил ту девчонку. Как она плакала. А он улыбался!       Алекс вышел из-за бочек. Перед ним стояли двое — Саймон, рыжий матрос, и еще один, которого он не знал. В руках у Саймона была фляга, от которой разило ромом.       — Ты что-то хотел сказать? — спросил Алекс, и голос его был спокоен.       Саймон выпрямился. В его глазах, мутных от выпитого, горела ненависть.       — Хотел, — сказал он, делая шаг вперед. — Хотел спросить, каково это — предавать? Каково это — смотреть, как твоя девушка плачет, и знать, что ты сам отдал ее в руки убийцы?       — Саймон, — второй матрос потянул его за рукав. — Хватит.       — Не хватит! — Саймон вырвался. — Он должен знать! Должен слышать, что о нем думают люди! Он — предатель! Он продал дочь команданте за фальшивую книгу! Из-за него наш город сожгли! Из-за него погибли наши братья!       Алекс стоял, не двигаясь, и смотрел на Саймона. В его глазах не было гнева. Только усталость.       — Ты прав, — сказал он. — Я предал. Я продал Кэти. Я позволил Л'Олонэ обмануть меня. Из-за меня погибли люди. Из-за меня город был разрушен.       Саймон замер. Он не ожидал, что капитан согласится.       — Но сейчас я иду на Тортугу, — продолжил Алекс. — Иду, чтобы спасти ее. И если ты хочешь ненавидеть меня — ненавидь. Если хочешь ударить — ударь. Но после того, как мы вернем Кэти. После того, как она будет в безопасности. Тогда я приму все, что ты мне скажешь. И все, что сделаешь.       Он шагнул к Саймону, и тот, пьяный, злой, невольно отступил.       — А сейчас — иди проспись, — сказал Алекс. — Завтра ты нужен мне трезвым.       Он повернулся и пошел к трапу. За спиной было тихо. Только тяжелое дыхание Саймона и шепот второго матроса: Я же тебе говорил.       Наверху, у штурвала, его ждал Астер.       — Слышал? — спросил Алекс.       — Слышал, — кивнул Астер. — Вы правильно сделали. Не стали спорить.       — Спорить не о чем, — ответил Алекс, глядя на горизонт. — Он прав. Я предатель. И я заслужил каждое его слово.       — Но вы идете спасать ее. Это что-то меняет?       Алекс помолчал. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Море было спокойным, гладким, как зеркало, и в этом зеркале отражались облака, похожие на корабли.       — Нет, — сказал он наконец. — Это ничего не меняет. Предательство остается предательством. Но я могу попытаться искупить его. Если получится.       Он замолчал, глядя на закат. Вспомнилось вдруг другое море, другой закат — много лет назад, когда отец впервые взял его в плавание.       — Знаешь, что говорил мой отец? — спросил он, не оборачиваясь к Астеру.       — Что?       — Он говорил, что море — это зеркало. Если смотришь на него с чистой совестью, видишь красоту. Если с грязной — видишь только свою грязь.       Он усмехнулся, горько, тоскливо.       — Сейчас я смотрю на море и вижу только кровь. Кровь тех, кто погиб в Дрогане. Кровь Кэти. Свою кровь.       — Вы найдете ее, капитан, — сказал Астер. — Вы спасете ее.       — Найду, — кивнул Алекс. — Спасу. Или умру, пытаясь. Другого не дано.       Он повернулся к Астеру, и в его глазах, в этом угасающем свете, не было зеленого огня — только боль, только решимость, только надежда, которая, казалось, уже умерла, но все еще теплилась где-то глубоко.       — Астер, — сказал он, — если со мной что-то случится, если я не вернусь... ты возьмешь команду на себя. Ты отведешь корабль в Дроган. Ты скажешь Богумиру, что я сделал все, что мог. И ты извинишься перед Кэти. Скажешь, что я... что я был глупцом. Что я любил ее. Что я никогда не хотел причинить ей боль.       — Вы сами скажете ей это, капитан, — твердо ответил Астер. — Мы найдем ее. Мы вернем ее. И вы сами скажете ей все, что должны.       Алекс посмотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Спасибо, Астер. За все.       Они стояли на носу корабля, глядя на закат, и молчали. Ветер дул в паруса, где-то внизу матросы затянули песню — грустную, протяжную, о доме и любви, о тех, кто ждет на берегу.       Алекс закрыл глаза и представил Кэти. Ее лицо, ее улыбку, ее зеленые глаза, полные жизни. Он вспомнил, как они стояли на холме над Дроганом, смотрели на звезды, и она говорила: Я буду ждать тебя, Алекс. Всегда.       — Я иду, — прошептал он, обращаясь к ветру, к волнам, к той, кто был далеко. — Держись. Я иду.       Внизу, в камбузе, кок разливал по кружкам горячий отвар. Матросы сидели у мачты, делились хлебом, переговаривались. Кто-то уже спал, укутавшись в парусину, кто-то чистил оружие, готовясь к тому, что ждет впереди.       Саймон, протрезвевший и притихший, сидел в стороне, глядя на огонь фонаря. К нему подсел боцман, молча протянул кружку.       — Ты погорячился, — сказал боцман.       — Знаю, — ответил Саймон. — Но я не могу забыть. Не могу простить.       — И не надо, — сказал боцман. — Прощать — это не наше дело. Наше дело — делать то, что должны. А должны мы сейчас одно: добраться до Тортуги, найти ту девчонку и вернуть ее домой. А потом... потом пусть команданте судит. Саймон молчал, глядя на огонь.       — Ты веришь, что он сможет? — спросил он. — Сможет спасти ее?       Боцман помолчал, отхлебнул отвар.       — Не знаю, — сказал он. — Но он пытается. А это больше, чем сделал бы любой другой на его месте. И это... это чего-то стоит.       Они замолчали. Ветер стих, корабль медленно покачивался на волнах, и где-то далеко, за горизонтом, ждала Тортуга. Ждала Кэти. Ждала судьба.       Алекс стоял на носу, вглядываясь в темноту. Нога ныла, серебро пульсировало в крови, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно: надежду. Слабую, хрупкую, почти умирающую, но все еще живую.       — Я найду тебя, — прошептал он. — Клянусь.       Волны шептали в ответ, но не давали ответа. Только луна, холодная и равнодушная, отражалась в воде, словно насмехаясь над всеми его надеждами и планами.       Но Алекс не смотрел на луну. Он смотрел на юг, туда, где, он знал, его ждет битва. И он был готов к ней.