Глава 29. Шторм у мыса.

Он пришел с юга, как и предсказывал старый кок.       Сначала ветер стих. Совсем. Паруса обвисли, корабль замер посреди гладкой, как зеркало, воды, и тишина стала такой плотной, что каждый звук — скрип доски, чей-то кашель, плеск рыбы у борта — казался неестественно громким. Матросы переглядывались, крестились, кто-то шептал молитвы. Старые моряки знали: затишье перед штормом — самый верный признак того, что стихия готовит удар.       Алекс стоял у штурвала, вглядываясь в южный горизонт. Там, где еще час назад сияло солнце, теперь клубилась черная, тяжелая масса, подсвеченная изнутри багровыми сполохами. Она росла на глазах, расползалась по небу, как масляное пятно, и вместе с ней росло давление в воздухе — такое, что закладывало уши.       — Капитан! — Астер подбежал к нему, его лицо было бледным. — Боцман говорит, нужно убирать паруса. Идем на штормовых.       — Убирайте, — кивнул Алекс. — И готовьте якорь.       — Якорь? В открытом море?       — Там, впереди, отмель, — Алекс указал на карту, которую держал в руках. — Если успеем, можем встать за рифами. Боцман подтвердит.       Астер посмотрел на карту, на горизонт, где черная стена уже закрыла полнеба.       — Не успеем, — сказал он. — Шторм идет быстрее.       — Тогда будем проходить сквозь, — Алекс поднял голову, и в его глазах, в этом странном, предштормовом свете, мелькнул зеленый отсвет. — Готовьте людей. Будет жарко. Он налетел через час.       Первым признаком был ветер. Он ударил внезапно, с такой силой, что Морская дева накренилась, и матросы, не успевшие закрепиться, покатились по палубе. Алекс вцепился в штурвал, чувствуя, как мышцы спины напрягаются до боли. Корабль застонал, словно живой, но выровнялся.       — Крепить паруса! — закричал он, перекрывая вой ветра. — Все наверх!       Матросы лезли на реи, и ветер швырял их, как щепки. Алекс видел, как один сорвался, повис на страховке, как другой, молодой, замер на полпути, вцепившись в мачту, и не мог двинуться дальше. Он хотел крикнуть, чтобы помогли, но в этот момент небо раскололось пополам.       Молния ударила в воду в ста футах от борта, и гром грянул такой силы, что Алекс на миг оглох. А потом хлынул дождь — не просто дождь, а стена воды, которая обрушилась на палубу, сбивая с ног, заливая глаза, уши, рот.       — Держаться! — орал он, но голос тонул в реве стихии. — Не бросать штурвал!       Волны вздымались выше мачт. Морская дева взлетала на гребни, падала в пропасти, и каждый раз, когда казалось, что сейчас корпус не выдержит, развалится на части, корабль снова выпрямлялся, скрипя и стеная, но держась.       — Капитан! — Астер возник рядом, мокрый, бледный, с рассеченной бровью. — Саймон! Саймона смыло за борт!       У Алекса оборвалось сердце. Он посмотрел туда, где еще минуту назад была палуба, где Саймон, рыжий матрос, ненавидевший его всем сердцем, крепил снасти. Теперь там была только вода — черная, ревущая, беспощадная.       — Где? — крикнул он.       — Там! — Астер указал за корму. — Я видел, как он упал!       Алекс отпустил штурвал. Корабль дернулся, его повело в сторону, но Астер уже был у руля, вцепившись в него мертвой хваткой.       — Я держу! — крикнул он. — Идите!       Алекс побежал. Нога ныла, серебро в крови пульсировало, но он бежал, перепрыгивая через обломки, через канаты, через людей, которые пытались удержаться на палубе. На корме он увидел Саймона — тот барахтался в воде, его голова то появлялась, то исчезала в волнах. Корабль уходил вперед, течение относило матроса все дальше.       — Сбросить спасательный круг! — закричал Алекс, но кто-то из матросов покачал головой — круги унесло первой же волной.       Не думая, Алекс сбросил камзол, стянул сапоги. Вода ударила в лицо холодом, сжала грудь, вышибла дыхание. Он погрузился, вынырнул, огляделся. Волны были выше человеческого роста, они накрывали его, крутили, тащили вниз, но он плыл, работая руками, ногами, каждым мускулом, и в этой борьбе, в этом отчаянном движении вперед, он чувствовал, как внутри просыпается что-то темное, древнее, неудержимое.       Серебро в ноге зажглось болью — такой, что перехватило дыхание. Проклятие рвалось наружу, требуя свободы, и Алекс чувствовал, как кожа на руках начинает трескаться, как синий свет пробивается сквозь трещины, как мир становится черно-белым, острым, как лезвие.       Нет, — сказал он себе. — Не сейчас. Не здесь.       Он сжал волю в кулак, заставил зверя отступить. Боль была адской, но он держал. Держал, потому что если отпустит — превратится, и тогда не спасет Саймона, а убьет его. Или себя.       Он увидел матроса в десяти футах — тот уже не боролся, просто держался на поверхности, глотая воду, теряя силы. Алекс рванул вперед, схватил его за шиворот, потянул к себе. Саймон был тяжелым, мокрым, почти без сознания, но Алекс держал, не отпускал, хотя руки скользили, хотя волны накрывали их обоих, хотя силы были на исходе.       — Держись! — крикнул он, но Саймон не слышал. Его глаза были закрыты, лицо белым, как полотно.       С корабля сбросили веревку. Алекс видел, как она упала в воду, как ее подхватило течение, как матросы пытались навести ее на них. Он плыл, таща Саймона за собой, и каждый удар сердца отдавался в висках болью, каждый вдох был последним.       — Лови! — крикнул кто-то с борта.       Алекс ухватился за веревку, обмотал ее вокруг руки, вокруг тела Саймона. Его тащили, он держал матроса, и в этот момент волна накрыла их обоих, погрузила в черноту, и там, в глубине, он почувствовал, как проклятие снова рвется наружу. Трещины на коже засветились ярко, синим, и он на миг увидел свое лицо в темной воде — не свое, чужое, с вертикальными зрачками, с клыками, с глазами, полными древней, нечеловеческой ярости.       Нет, — прошептал он. — Нет. Я человек. Я человек.       Он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь, и боль, острая, живая, вернула его. Свет погас. Трещины потускнели. Он снова стал собой.       Их вытащили на палубу. Алекс лежал на досках, хватая ртом воздух, и чувствовал, как кто-то склонился над ним, как чьи-то руки ощупывают ребра, как кто-то кричит: Дыши! Дыши, капитан! Он открыл глаза. Над ним стоял Астер, бледный, мокрый, с глазами, полными ужаса.       — Жив, — прохрипел Алекс. — Жив я.       Астер выдохнул, откинулся назад, и в его взгляде, в этом взгляде, было что-то, чего Алекс не видел. Не жалость. Не уважение. Облегчение.       Шторм бушевал еще четыре часа.       Морская дева держалась. Она скрипела, стонала, кренилась, но держалась. Алекс не отходил от штурвала, хотя нога болела так, что он едва стоял. Он вел корабль сквозь волны, чувствуя каждое движение, каждый порыв ветра, и в этом единении, в этой борьбе, он забывал о боли, о страхе, о ненависти команды. Было только море. И корабль. И он.       К рассвету шторм стих. Ветер ослаб, волны улеглись, и небо, очистившись от туч, засияло чистым, прозрачным светом. Морская дева покачивалась на длинных, пологих волнах, и ее палуба, залитая водой, усеянная обломками, была похожа на поле битвы после сражения.       Алекс отпустил штурвал. Руки дрожали, ноги подкашивались, но он устоял. Оперся о поручни, огляделся.       — Перекличка! — крикнул он, и голос его, хриплый, надорванный, все же прозвучал. — Боцман, перекличку!       Матросы собирались на палубе. Кто-то шел сам, кого-то несли. Кок растирал посиневшие руки, юнга плакал, прижавшись к мачте. Но все были здесь. Все, кроме одного.       — Саймон, — сказал боцман, и голос его дрогнул. — Саймона...       — Здесь я, — раздалось из-за бизани.       Саймон вышел — бледный, осунувшийся, с перевязанной головой, но живой. Он посмотрел на Алекса, и в его взгляде, в этом взгляде, не было ненависти. Только изумление.       — Вы спасли меня, — сказал он, и голос его был тихим, чужим. — Зачем? Я вас ненавидел. Я хотел... я хотел убить вас.       Алекс смотрел на него, и в его глазах, в этом утреннем свете, не было зеленого огня. Только усталость. Только боль. И что-то еще — то, что Саймон не сразу распознал. Покой.       — Потому что я капитан, — сказал Алекс. — А капитан не бросает своих людей. Даже тех, кто его ненавидит.       Он отвернулся, пошел к штурвалу, но на полпути остановился, пошатнулся. Астер подхватил его под локоть, но Алекс мягко отстранился.       — Я сам, — сказал он. — Я справлюсь.       Он дошел до штурвала, встал, опираясь на него, и посмотрел на горизонт. Там, на юге, где небо сходилось с водой, ждала Тортуга. Ждала Кэти. Ждала расплата.       На палубе матросы молчали. Кто-то начал убирать обломки, кто-то проверял снасти, кто-то просто стоял, глядя на капитана. В их взглядах не было прежней ненависти. Не было и прощения. Было что-то другое — то, что появляется у людей, прошедших через одно испытание, разделивших одну боль, один страх.       Уважение.       Саймон подошел к Алексу, остановился рядом. Молчал долго, очень долго.       — Я не прощу вас, — сказал он наконец. — Не смогу. Моя сестра... она до сих пор плачет по ночам. Она видела, как вы уводили ту девушку. Видела, как она звала на помощь. Я не могу этого забыть.       — Я и не прошу прощать, — ответил Алекс, не оборачиваясь.       — Но вы спасли меня, — продолжил Саймон. — Вы рисковали своей жизнью. И я... я хочу, чтобы вы знали: когда мы доберемся до Тортуги, когда вы пойдете искать ее, я пойду с вами. Не потому, что я простил. Потому что это правильно.       Алекс повернулся к нему. В глазах матроса, рыжего, веснушчатого, с перевязанной головой, не было ненависти. Была решимость.       — Спасибо, — сказал Алекс. — Это много значит для меня.       Они стояли на палубе, глядя на юг, и молчали. Ветер дул в паруса, где-то внизу кок разводил огонь, чтобы согреть отвар, и в этом утреннем свете, в этой тишине, было что-то новое. Что-то, чего не было раньше.       Не надежда. Не прощение. Общее дело.       — Полный вперед, — скомандовал Алекс, и голос его прозвучал твердо. — Тортуга ждет. Морская дева вздрогнула, словно живая, и двинулась вперед, разрезая волны. Алекс стоял у штурвала, чувствуя, как серебро в ноге пульсирует болью, как проклятие внутри него бьется в клетке, но он не обращал внимания. Он смотрел на юг, туда, где ждала его Кэти, и в его сердце, сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх, пробивалось что-то новое.       Не проклятие.       Не зверь.       Воля. ​       В тот же день, когда солнце клонилось к закату, на Морской деве случилось то, чего никто не ожидал. Матросы, которые еще вчера шептались за спиной капитана, теперь подходили к нему сами. Кто-то приносил еду, кто-то — теплую воду, кто-то просто стоял рядом, молчал, и этого молчания было достаточно.       Астер стоял у штурвала, глядя, как Алекс спускается в каюту, чтобы перевязать ногу. Рана открылась — серебро не давало ей затянуться, и каждый раз, когда Алекс использовал проклятие, боль становилась сильнее.       — Он справится? — спросил Саймон, подходя к Астеру.       — Должен, — ответил Астер. — Иначе зачем все это?       Они замолчали, глядя на море. Волны были спокойными, небо — чистым, и в этом вечернем свете, в этой тишине, было что-то умиротворяющее. Как будто шторм, который они пережили, был не просто испытанием, а очищением.       — Я видел его глаза, когда он вытаскивал меня, — сказал Саймон. — Они... они светились. Зеленым. Как у зверя.       — Это проклятие, — ответил Астер. — То, о чем он рассказывал. То, что он носит в себе.       — И он не боится?       — Боится, — Астер повернулся к Саймону. — Боится больше всего на свете. Что однажды не сможет вернуться. Что зверь внутри поглотит его. Что он станет тем, кого ненавидит.       — Но он все равно полез за мной, — сказал Саймон. — Знал, что это может случиться, и все равно полез.       — Потому что он капитан, — ответил Астер. — Потому что он Алекс Доолан. Потому что он не тот, кем вы его считаете.       Саймон молчал, глядя на воду. Потом кивнул, словно принял какое-то решение.       — Когда мы доберемся до Тортуги, — сказал он, — я пойду с ним. Не ради него. Ради нее. Ради того, что правильно.       Астер посмотрел на него, и в его глазах, в этом вечернем свете, мелькнуло что-то, похожее на улыбку.       — Добро пожаловать в команду, — сказал он. — Настоящую команду.       В каюте Алекс сидел на койке, перевязывая ногу. Руки дрожали, боль была такой, что перед глазами плыли круги, но он держался. Он всегда держался.       В ящике стола лежали три серебряные пули — те, что дал Богумир. Алекс посмотрел на них, взял одну, взвесил на ладони.       Если зверь вырвется — не жалей, — вспомнил он слова команданте.       Он убрал пулю обратно, закрыл ящик. Нет, он не будет думать об этом. Не сейчас. Сейчас он думал о Кэти. О ее улыбке. О ее глазах. О том, как она смотрела на него в ту ночь, когда они стояли на холме над Дроганом, и звезды отражались в ее зрачках.       — Я иду, — прошептал он. — Держись. Я иду.       За окном каюты плескалось море, где-то на палубе матросы затянули песню — тихую, грустную, о доме и любви. Алекс закрыл глаза и слушал. И в этой музыке, в этом голосе, который вел мелодию, он услышал нечто большее, чем просто песню. Он услышал надежду. ​