Глава 31. Улыбка капитана.

      Прошло три недели с тех пор, как Кэти получила привилегии от Перейры. Три недели, в течение которых она превращалась из пленницы в нечто иное — в центр, вокруг которого начала формироваться новая реальность Золотой лилии.       Теперь у нее была своя комната на втором этаже — та самая, с тяжелыми шторами и кожаными креслами, где она принимала клиентов. Теперь у нее были книги, бумага, чернила и право свободно перемещаться по дому. Теперь надзирательницы, которые раньше смотрели на нее с насмешкой, при встрече опускали глаза.       Но самое главное — теперь у нее было время. Время, чтобы наблюдать. Время, чтобы запоминать. Время, чтобы строить.       План созревал постепенно, как плод, который нельзя сорвать раньше срока. Кэти знала: один неверный шаг — и все рухнет. Ее убьют, или, что хуже, вернут в трюм, откуда она с таким трудом выбралась. Поэтому она не торопилась. Она ждала. Изучала. Выбирала.       Первой она решила поговорить с Кармен.       Кармен была испанкой, той самой, которую привезли на одном корабле с Изабеллой. Ей было восемнадцать, она была высокой, темноволосой, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Она работала в Золотой лилии три недели — с того самого дня, как их привели на аукцион. И за эти три недели она ни разу не заговорила с Кэти первой.       Кэти нашла ее в прачечной — Кармен стирала белье, механически, бездумно, как заводная кукла. Вокруг не было никого — надзирательницы ушли обедать, другие девушки отдыхали после ночной смены.       — Можно? — спросила Кэти, останавливаясь в дверях.       Кармен подняла голову. В ее глазах, темных, глубоких, застыла такая тоска, что у Кэти сжалось сердце.       — Зачем ты пришла? — спросила Кармен, и голос ее был ровным, пустым.       — Поговорить.       — О чем?       — О том, как выбраться отсюда.       Кармен замерла. Ее руки, сжимавшие мокрую ткань, побелели.       — Ты сошла с ума, — сказала она. — Они убьют нас.       — Они и так убивают нас, — ответила Кэти. — Медленно. По кусочкам. Каждую ночь. Ты хочешь этого? Хочешь провести здесь всю жизнь? Состариться в этой клетке? Умереть, так и не увидев моря?       Кармен молчала. Кэти видела, как ее губы дрожат, как по щеке скатывается слеза.       — У меня был жених, — прошептала Кармен. — В Кадисе. Он обещал ждать. Он писал мне письма каждую неделю. А теперь... теперь он, наверное, думает, что я умерла. Или, что хуже, что я сама ушла. Сбежала с другим.       — Ты увидишь его, — сказала Кэти. — Я обещаю. Но для этого ты должна мне помочь.       — Чем? — в голосе Кармен появилась надежда. Слабая, хрупкая, почти умирающая, но живая.       — Пока — ничего. Просто смотри. Слушай. Запоминай. Все, что говорят клиенты, все, что делают охранники, все, что происходит в доме. А когда придет время — я скажу.       Кармен смотрела на нее долго, очень долго. Потом кивнула.       — Хорошо, — сказала она. — Я помогу.       Второй была Летисия.       Самая младшая из испанок, ей было всего шестнадцать. Она была маленькой, хрупкой, с огромными темными глазами, которые никогда не просыхали от слез. Она не работала с клиентами — Перейра решил, что она слишком худая, слишком бледная, слишком... невинная. Он держал ее на кухне, заставлял мыть посуду, убирать комнаты, ждал, пока она немного поправится, немного привыкнет, немного сломается.       Кэти нашла ее на кухне, где Летисия сидела на табурете, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку.       — Можно? — спросила Кэти, присаживаясь рядом.       Летисия не ответила. Она смотрела на свои руки — маленькие, тонкие, с обломанными ногтями.       — Я знаю, ты боишься, — сказала Кэти. — Я тоже боялась. В первые дни. Каждую секунду. Мне казалось, что я умру от страха.       Летисия подняла голову. В ее глазах, в этих огромных, темных, полных слез глазах, было что-то, чего Кэти не ожидала увидеть. Любопытство.       — А теперь? — спросила Летисия, и голос ее был тихим, как шепот. — Ты боишься теперь?       — Боюсь, — призналась Кэти. — Но я не позволяю страху управлять мной. Страх — это оружие, Летисия. Если ты умеешь им пользоваться.       — Как?       — Нужно перестать бояться того, что с тобой делают. И начать бояться того, что ты можешь сделать сама.       Летисия смотрела на нее, не понимая. Кэти взяла ее за руку — тонкую, холодную, дрожащую.       — Ты хочешь вернуться домой? — спросила она.       — Да, — выдохнула Летисия. — Больше всего на свете.       — Тогда слушай меня. И запоминай. Я расскажу тебе, что нужно делать. Но ты должна обещать: никому ни слова. Даже Изабелле. Даже Кармен. Поняла?       Летисия кивнула. В ее глазах, впервые за три недели, появилось что-то живое. Не надежда — надежда умерла в тот день, когда пираты убили ее отца на палубе их собственного корабля. Что-то другое. Цель.       — Я поняла, — сказала она.       Третьей была Беатрис.       Беатрис была старше других — ей было двадцать. Она была дочерью адвоката из Саламанки, ехала к тетке в Новый Свет, чтобы начать новую жизнь. В Золотой лилии она работала всего три недели, но уже успела заслужить репутацию спокойной, рассудительной, надежной.       Кэти нашла ее в библиотеке — маленькой комнате на первом этаже, где Перейра хранил книги для клиентов, которые любили делать вид, что они образованные. Беатрис сидела в кресле, читала, и выглядела так, будто была здесь хозяйкой, а не пленницей.       — Ты читаешь? — спросила Кэти, присаживаясь напротив.       — А что мне еще делать? — Беатрис подняла голову. В ее глазах, серых, спокойных, не было страха. Была усталость. — Работать я не могу — Перейра говорит, что я еще не готова. Слишком умная, слишком гордая. Он ждет, пока я сломлюсь.       — А ты сломаешься?       — Нет, — ответила Беатрис, и в голосе ее зазвенела сталь. — Я не сломаюсь. Я лучше умру.       — Я могу предложить третий путь, — сказала Кэти.       Беатрис отложила книгу. Посмотрела на Кэти внимательно, изучающе.       — Ты задумала побег, — сказала она. Это был не вопрос.       — Да.       — И ты хочешь, чтобы я помогла.       — Да.       — Почему я?       — Потому что ты умная, — ответила Кэти. — Потому что ты не боишься. Потому что ты знаешь, что здесь нас ждет, и не хочешь этого.       Беатрис молчала. Она смотрела на Кэти, на ее рыжие волосы, на ее зеленые глаза, на ее руки, которые, даже когда она сидела спокойно, были сжаты в кулаки.       — У тебя есть план? — спросила она.       — Есть.       — И ты уверена, что он сработает?       — Нет, — призналась Кэти. — Но если мы ничего не сделаем, мы точно умрем. А если попытаемся — может быть, успеем.       Беатрис кивнула, словно приняла какое-то решение.       — Хорошо, — сказала она. — Я помогу. Но только при одном условии.       — Каком?       — Если мы выберемся, я хочу быть свободной. Не чьей-то должницей. Не чьей-то подчиненной. Свободной.       Кэти улыбнулась. Улыбка была не ледяной — почти теплой.       — Когда мы выберемся, — сказала она, — каждый сам решает свою судьбу. Я не буду ничьей хозяйкой. Я просто... помогу тем, кто захочет.       — Договорились, — Беатрис протянула руку. Кэти пожала ее.       Самой сложной была Роза.       Роза работала в Золотой лилии восемь лет. Она была старшей среди девушек, той, к кому приходили за советом, той, кто знал все тайны дома, всех клиентов, все слабые места Перейры. Она была сломлена — не снаружи, снаружи она выглядела сильной, жесткой, неуязвимой. Сломана была внутри. И она ненавидела Кэти за то, что та напоминала ей о том, кем она была когда-то.       Кэти не спешила. Она ждала подходящего момента, знала, что Розу нельзя уговаривать, нельзя просить. Розу нужно было убедить. Делом.       Случай представился через неделю.       Это был клиент — толстый, краснолицый купец из Картахены, которого Кэти видела в доме впервые. Он пришел к ней в комнату, пьяный, злой, размахивая пистолетом.       — Говорят, ты здесь самая дорогая, — прорычал он, шагнув к Кэти. — Говорят, ты не даешь себя трогать. А я за свои деньги хочу все.       Он схватил ее за руку, дернул к себе. Кэти не сопротивлялась. Она смотрела на него спокойно, тем самым взглядом, от которого у Альвареса случилась истерика.       — Отпусти меня, — сказала она, и голос ее был ровным, спокойным, как лед.       — А то что? — купец усмехнулся. — Убьешь меня? Этими ножницами?       Он выхватил у нее из-за пояса ножницы, швырнул в угол. Кэти не дрогнула.       — Убьешь меня? — повторил он, и его рука скользнула по ее плечу, сжала грудь. — Убей, если сможешь. Ты — никто. Ты — шлюха. Такая же, как все.       Кэти не двинулась. Она стояла, позволяя ему делать что хочет, и ждала. Ее тело не принадлежало ей — она научилась этому в трюме Л’Олонэ. Но ее разум... ее разум был свободен.       — Ты думаешь, я боюсь? — прошептала она, когда его пальцы впились в ее кожу. — Я была в трюме Л’Олонэ. Я видела, как он вырезает сердца. Я чувствовала, как его руки душат меня. Ты — ничто по сравнению с ним. Ты — жалкий, трусливый торговец, который приходит сюда, потому что дома его жена не дает. Ты ничтожество.       Купец замер. Его лицо, красное, потное, исказилось яростью.       — Заткнись, — прошипел он, замахиваясь.       Кэти не отшатнулась. Она смотрела на него, и в ее взгляде было что-то, что заставило его руку замереть в воздухе.       — Ударь меня, — сказала она. — Ударь, и завтра весь город узнает, что ты избиваешь девушек. Узнает твоя жена. Узнает твой партнер. Узнает губернатор, который, говорят, любит заходить в этот дом. Ты станешь посмешищем. Твой бизнес рухнет. Твоя семья отвернется от тебя.       Она шагнула к нему, и он, этот толстый, краснолицый купец, попятился.       — А если ты уйдешь сейчас, — продолжила она, — тихо, незаметно, никто ничего не узнает. Ты вернешься в Картахену, к своей жене, к своему бизнесу, и будешь жить, как жил. Выбирай.       Купец смотрел на нее, и в его глазах, в этих мутных, пьяных глазах, был страх. Настоящий, животный страх.       — Ты... ты сумасшедшая, — прошептал он, отступая к двери.       — Может быть, — улыбнулась Кэти. — Но ты все равно уйдешь. Потому что я права. И ты это знаешь.       Купец вылетел в коридор быстрее, чем Альварес. Кэти слышала, как он бежит по лестнице, как кричит на Перейру, как хлопает входная дверь. Она стояла посреди комнаты, улыбалась, и в этой улыбке не было ничего, кроме холода.       В дверях стояла Роза.       Кэти не знала, как долго она там стояла. Минуту, может быть, пять. Но она видела все. И слышала все.       — Ты сумасшедшая, — сказала Роза, и в ее голосе не было насмешки. Только усталость. — Ты могла умереть. Он мог убить тебя.       — Но не убил, — ответила Кэти, подбирая ножницы.              — Как ты узнала, что он не убьет?       — Я не знала, — призналась Кэти. — Но я знала, что он боится. Все они боятся. Боятся потерять лицо, боятся потерять деньги, боятся, что их тайны выйдут наружу. И если знать, где давить...       Она замолчала, посмотрела на Розу. В глазах старшей девушки, в этих старых, усталых, пустых глазах, появилось что-то новое.       — Ты не такая, как я думала, — сказала Роза. — Ты не просто гордая. Ты... опасная.       — Я хочу выбраться отсюда, — сказала Кэти. — И я хочу, чтобы ты помогла мне.       Роза молчала. Кэти видела, как она борется с собой, как в ней сталкиваются страх и надежда, привычка и желание.       — Зачем тебе я? — спросила Роза. — Ты уже собрала команду. Кармен, Летисия, Беатрис. Изабелла с вами. Чего тебе не хватает?       — Тебя, — ответила Кэти. — Ты знаешь этот дом лучше, чем кто-либо. Ты знаешь, где спят охранники, где хранятся ключи, где слабые места. Без тебя у нас меньше шансов.       Роза усмехнулась, но в усмешке не было злобы.       — Ты льстишь мне, девочка.       — Я говорю правду, — сказала Кэти. — Ты нужна нам. И ты нужна себе. Ты хочешь увидеть море, Роза. Я помню. Ты сказала это в первый день. Ты не видела моря восемь лет. А я хочу, чтобы ты увидела его. Свободной.       Роза смотрела на нее, и в ее глазах, впервые за восемь лет, блеснули слезы.       — Если ты обманешь меня, — прошептала она, — если мы не выберемся...       — Выберемся, — перебила Кэти. — Я обещаю.       — Ты не можешь обещать такие вещи. Ты не знаешь, что будет завтра.       — Не знаю, — согласилась Кэти. — Но я знаю, что буду бороться. До конца. И я знаю, что ты будешь со мной.       Роза молчала долго, очень долго. Потом кивнула.       — Хорошо, — сказала она. — Я с тобой. Но если ты предашь нас... если ты сделаешь с нами то, что сделал с тобой тот капитан...       — Не сделаю, — Кэти взяла ее за руку. — Я не он. Я другая.              — Другая? — Роза усмехнулась. — Ты такая же, как он. Такая же жестокая. Такая же безжалостная. Но ты... ты используешь это не для себя. Ты используешь это для других.       Она вытерла слезы, выпрямилась.       — Хорошо, — сказала она. — Я расскажу тебе все, что знаю. О доме. Об охранниках. О Перейре. О ключах. Но ты должна обещать: когда мы выберемся, я увижу море. Не просто кусочек между домами. Настоящее море. Свободное.       — Обещаю, — сказала Кэти. — Ты увидишь море. Мы все увидим.       В своей комнате, запершись на задвижку, Кэти сидела при свече и писала. Не план — план был в голове. Она писала имена. Своих союзников. Своих врагов. Тех, кто может помочь. Тех, кто может предать.       Кармен — знает испанский порт, может говорить с моряками. Летисия — маленькая, может пролезть туда, куда никто не пролезет. Беатрис — умная, может вести переговоры. Роза — знает дом, знает людей, знает тайны.       Она отложила перо, посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но сильные. Живые.       Я сделаю это, — думала она. — Я выведу их отсюда. Всех. И тогда... тогда начнется новая жизнь.       Она подошла к окну, посмотрела на звезды. Те же звезды, что и над Дроганом. Те же, что видели ее детство, ее любовь, ее боль. Она не верила в знаки, не верила в судьбу. Она верила только в себя. И в тех, кто поверил ей.       — Ждите, — прошептала она. — Скоро. Совсем скоро.       За окном шумела Тортуга. Где-то там, в порту, стояли корабли. Где-то там, за горизонтом, был Дроган. Где-то там, возможно, плыл к ней Алекс — или не плыл, и ей было все равно. Она не ждала спасения. Она сама была своим спасением.       Она закрыла глаза и представила море. Бесконечное, свободное, живое. И в этом море — корабль с черными парусами. Ее корабль. Ее команда. Ее жизнь.       — Я буду капитаном, — прошептала она. — Первой женщиной-капитаном в этих морях. И меня будут бояться. Бояться так, как боятся шторм. Как боятся смерть. Как боятся самого дьявола.       Она улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего от той Кэти, которая когда-то танцевала польку на площади Агатового цвета.       Это была улыбка капитана.