Глава 33. Грань миров.

      Прошел месяц.       Месяц, в течение которого Кэти Ким превратилась из пленницы Золотой лилии в самое обсуждаемое существо на Тортуге. О ней говорили в портовых кабаках и на пиратских бригах, в особняках богатых купцов и в грязных притонах у набережной. О ней слагали легенды — страшные, невероятные, но каждая из них имела зерно правды.       Говорили, что она убила клиента ножницами и съела его сердце. Говорили, что она заставила самого Перейру ползать перед ней на коленях. Говорили, что она не человек, а демон, посланный на Тортугу, чтобы наказать грешников.       Кэти не опровергала слухи. Наоборот, она их подпитывала, умело, расчетливо, как заправский стратег. Она знала, что на Тортуге страх — лучшая валюта. Сильнее золота. Сильнее власти. Страх открывает двери, которые не открывает ни один ключ.       Теперь она принимала клиентов в своем кабинете — маленькой комнате на втором этаже, которую Перейра приказал обставить лучшей мебелью. Здесь были кожаные кресла, дорогой ковер, шкаф с книгами и тяжелые шторы, которые она всегда задергивала, чтобы в комнате царил полумрак.       В этом полумраке она сидела за столом, одетая в мужской камзол, который сама перешила из платья, с высоким воротником и длинными рукавами, скрывавшими синяки, которые уже почти зажили. Волосы она убирала в тугой пучок, открывая лицо — бледное, спокойное, непроницаемое.       Клиенты приходили к ней не за телом. Они приходили за разговором. За советом. За тем, чтобы просто посидеть в ее присутствии, ощутить этот странный, ледяной холод, который исходил от нее, и уйти, чувствуя себя... легче. Или тяжелее. В зависимости от того, зачем пришли.       — Сеньора Кэти, — говорили они, и в этом обращении, сеньора, было нечто новое, нечто, что говорило о признании. О страхе. О почтении.       Она не была больше товаром. Она была силой.       — Сеньор Морено, — отвечала она, и ее голос звучал ровно, без тени эмоций. — Садитесь. Рассказывайте.       И купцы рассказывали. О делах, о конкурентах, о планах. О страхах, которые мучили их по ночам. О женах, которые их не понимали, о детях, которые их ненавидели. Они приходили к ней, как на исповедь, и уходили очищенными, оставляя на столе золотые дублоны, которые Перейра теперь делил с ней поровну.       — Пятьдесят на пятьдесят, — сказала она ему в первый раз, когда он попытался забрать все. — Или я ухожу.       — Ты не можешь уйти, — возразил он, но в его голосе не было уверенности.       — Могу, — ответила она. — Я уйду к дону Карлосу. Или к губернатору. Или к твоим конкурентам. Многие захотят иметь такую, как я. Ты это знаешь.       Перейра сдался. Как сдавался каждый раз, когда Кэти ставила условия. Он боялся ее. Боялся так, как никогда не боялся ни одного мужчину. И это знание придавало Кэти сил.       Она начала строить свою сеть.       Каждый клиент, каждый купец, каждый капитан, переступавший порог ее комнаты, становился частью ее плана. Она узнавала о кораблях, которые приходят в порт, о грузах, которые они везут, о командах, которые на них служат. Она узнавала о маршрутах патрулей, о слабых местах в обороне города, о тайных ходах, которые вели из порта в джунгли.       — Вы знаете, сеньор, — говорила она одному капитану, попивая ром из хрустального бокала, — ваш помощник продает ваши секреты испанцам. Тот, с бородкой и родинкой на щеке. Он встречается с агентом в кабаке Усталый матрос каждую пятницу.       Капитан бледнел, но не сомневался. Сеньора Кэти не ошибалась. Она всегда знала. Всегда.       Как она это делала? Девушки. Те самые, которые когда-то смеялись над ней. Теперь они работали на нее. Изабелла, Кармен, Летисия, Беатрис, даже старая Роза, которая когда-то ненавидела Кэти больше всех, теперь была ее правой рукой.       — Ты изменила нас, — сказала Роза однажды, когда они сидели в комнате Кэти, разбирая очередную порцию информации. — Ты дала нам то, чего у нас не было. Не надежду. Не свободу. Цель. Мы знаем, зачем просыпаемся по утрам. Мы знаем, ради чего живем.       — Ради мести? — спросила Кэти.       — Ради жизни, — ответила Роза. — Настоящей. Той, которую у нас отняли. Ты вернула нам желание жить.       Кэти смотрела на нее, и в ее ледяных глазах впервые за долгое время появилось что-то теплое.       — Мы выберемся отсюда, Роза, — сказала она. — Все. Вместе. И тогда начнется новая жизнь. Наша жизнь.       Перейра не понимал, что происходит. Его дом приносил прибыль — больше, чем когда-либо. Клиенты выстраивались в очередь, чтобы попасть к сеньоре Кэти. Они платили золотом, землями, кораблями, информацией. Но Перейра чувствовал, что теряет контроль. Не над домом — над собой.       Он начал пить. Сначала по вечерам, потом днем, потом с утра. Вино не помогало забыть ее глаза — эти зеленые, ледяные глаза, которые смотрели на него как на насекомое. Как на вещь. Как на то, что можно раздавить, не задумываясь.       — Ты боишься ее, — сказала ему однажды надзирательница, старая карга, которая работала у него десять лет. — Ты боишься девчонку.       — Заткнись, — рявкнул Перейра, но она была права. Он боялся. Боялся так, что по ночам не спал, вслушиваясь в тишину, ожидая, что она придет. С ножницами. Или без. С тем своим ледяным взглядом, от которого кровь стынет в жилах.       Он пытался вернуть контроль. Однажды, напившись до чертиков, он пришел в ее комнату, размахивая пистолетом.       — Ты моя! — закричал он. — Я купил тебя! Ты принадлежишь мне!       Кэти сидела за столом, читая книгу. Она даже не подняла головы.       — Убери пистолет, Перейра, — спокойно сказала она. — Ты можешь поранить себя.       — Не смей мне указывать! — заорал он, наводя оружие на нее. — Я твой хозяин! Я могу убить тебя!       — Убей, — Кэти подняла глаза. — Убей, и твой дом рухнет. Клиенты уйдут. Девушки разбегутся. Конкуренты сожрут твой бизнес. Ты станешь нищим. И умрешь в канаве, как собака.       Она встала, медленно, плавно, и шагнула к нему. Пистолет упирался ей в грудь, но она шла, и Перейра отступал, пока не уперся спиной в стену.       — Или, — прошептала она, наклоняясь к самому его лицу, — ты уберешь пистолет, сядешь в свое кресло и будешь делать то, что я скажу. И тогда ты останешься богатым, уважаемым, живым. Выбирай.       Перейра опустил пистолет. Его руки дрожали. Он чувствовал себя ребенком, нашкодившим мальчишкой, который попал в руки строгой учительницы.       — Что... что ты хочешь? — прошептал он.       — Корабль, — сказала Кэти. — Небольшой, быстрый. С командой, которая не будет задавать вопросов. И документы, которые позволят мне выходить в море.       — Зачем тебе корабль? — удивился Перейра.       Кэти улыбнулась. В этой улыбке не было ничего от той девчонки, которую привез Л'Олонэ. Это была улыбка хищника.       — Затем, что мое место не здесь, Перейра. Мое место на море. И если ты дашь мне то, что я прошу, я сделаю тебя богаче, чем любой король. Ты будешь получать процент с каждой моей сделки. А сделок будет много. Я обещаю.       Перейра смотрел на нее, и в его глазах, впервые за месяц, мелькнуло что-то, похожее на уважение.       — Ты правда думаешь, что сможешь стать капитаном? — спросил он. — Женщиной-капитаном в этих морях? Тебя убьют в первый же день.       — Меня пытались убить много раз, — ответила Кэти. — Я все еще здесь. А те, кто пытался, либо мертвы, либо бежали с Тортуги и больше не возвращались.       Она была права. Слухи о ее клиентах, которые исчезали, оскорбляли ее, пытались взять силой, расползались по городу. Одни говорили, что она отравила их. Другие — что зарезала. Третьи — что они сами покончили с собой, не выдержав ее взгляда.       — Хорошо, — сказал Перейра, чувствуя, как внутри него что-то ломается. — Ты получишь свой корабль. И команду. Но если ты...       — Я вернусь, — перебила Кэти. — Я всегда возвращаюсь.              В ту же ночь, когда Перейра, шатаясь, бродил по коридорам Золотой лилии, на другом конце Тортуги Л'Олонэ сидел в гостиной дона Карлоса. Хозяин дома ушёл проверять новый товар, слуги разбежались, и только свечи мерцали в тяжёлых подсвечниках, отбрасывая танцующие тени на стены.       Он стоял у окна, смотрел на порт, где покачивались на волнах корабли, и чувствовал... пустоту. Не ту, к которой привык, а какую-то новую, липкую, которая заползала в грудь и сжимала сердце.       — Ты стал тем, кого ненавидел, — сказал он вслух, и голос его прозвучал чужим.       В отражении стекла ему почудилась фигура. Женщина с рыжими волосами. Она стояла за его спиной и смотрела. Не осуждающе. Не гневно. С грустью.       Л'Олонэ резко обернулся. Никого.       — Это игра ума, — сказал он себе, но голос дрогнул. — Это всё. Просто игра ума.       Он сделал шаг к выходу, но остановился. В углу комнаты, там, где тени сгущались, ему почудилось движение. Он моргнул — и тени стали просто тенями.       — Она была слабой, — прошептал он, словно оправдываясь. — Она не защитила себя. Не защитила меня. Она позволила им...       Он не закончил. Не мог. Слова застряли в горле.       Л'Олонэ вышел из дома дона Карлоса, не оглядываясь. Он шёл по улицам Тортуги, и люди расступались перед ним, потому что боялись. Боялись так, как он хотел. Так, как он учил их бояться.       Но внутри, в самой глубине, там, где не было страха, была только пустота. И в этой пустоте, как призрак, жила та, кого он предал первой. Та, ради кого он поклялся стать сильным. И кого забыл на пути к этой силе.       В Дрогане жизнь входила в новое русло.       Город, который еще месяц назад дымился пожарищами, теперь гудел от работы. Мужчины возводили новые стены — выше, толще, чем прежде. Женщины шили паруса, вязали сети, коптили рыбу. Дети, которые еще недавно плакали по ночам, теперь бегали по улицам, играя в пиратов и защитников.       Богумир Ким стоял на крепостной стене, смотрел на море и думал о дочери.       Он думал о ней каждую минуту. О том, как она росла, как училась читать, как впервые взяла в руки шпагу. О том, как она смеялась, когда он подбрасывал ее в воздух, и как плакала, когда он уходил в плавание. О том, как она выросла — красивая, умная, сильная. Такая, какой он всегда хотел ее видеть.       — Команданте, — к нему подошел Уолтер. — Доклад с северной башни. Ничего. Море пусто.       — Хорошо, — кивнул Богумир, не отрывая взгляда от горизонта. — Продолжайте наблюдение.       — Вы все еще ждете его? — спросил Уолтер. — Доолана?       — Жду, — ответил Богумир. — Или его, или известий о нем.       — Вы верите, что он вернет ее?       Богумир повернулся к старому моряку. В его глазах была боль, которую он не показывал никому. Даже жене.       — Я верю, что он попытается, — сказал он. — А попытка — это уже больше, чем сделал бы любой другой.       Он спустился со стены и направился к дому. Тому самому, белому, кирпичному, стоящему на холме. Дому, который чудом уцелел во время нападения. Дому, где его ждала жена.       Мадам Ким сидела в гостиной, перед камином, и смотрела на огонь. Она похудела, осунулась, глаза ее потускнели. С тех пор как Кэти увезли, она не выходила из дома, не принимала гостей, не занималась делами. Она просто сидела и ждала. Ждала вестей о дочери.       — Анна, — Богумир присел рядом, взял ее за руку. — Тебе нужно поесть. Ты ничего не ела со вчерашнего дня.       — Я не голодна, — ответила она, не глядя на него       — Пожалуйста, — он сжал ее руку. — Кэти не простит мне, если я позволю тебе умереть от голода.       Мадам Ким повернулась к нему. В ее глазах блеснули слезы.       — Ты вернешь ее? — спросила она. — Ты обещал.       — Я обещал, — кивнул Богумир. — И я сдержу слово. Даже если мне придется самому идти на Тортугу.       — Ты не можешь идти, — покачала головой Анна. — Город нуждается в тебе. Люди нуждаются в тебе.       — Город выстоит без меня, — сказал Богумир. — А без дочери мы не выстоим. Ни я, ни ты.       Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут женщины, которые потеряли надежду. Богумир обнял ее, прижал к себе, и в этом объятии, в этой тишине, было все — и любовь, и боль, и страх, и надежда.       — Она жива, — прошептал он в ее волосы. — Я знаю. Я чувствую. Она жива и она ждет нас. Мы вернем ее. Обязательно вернем.       Дни шли, и город потихоньку оживал.       На месте сгоревших домов вырастали новые — грубые, но крепкие, срубленные из свежего леса, привезенного с материка. Улицы, еще недавно заваленные обломками, теперь были чистыми, вымощенными новой брусчаткой. Порт, который Л'Олонэ превратил в кладбище кораблей, снова наполнился судами — рыбацкими шхунами, торговыми бригами, военными фрегатами, которые прислала Англия, узнав о нападении.       Богумир принимал послов, договаривался о поставках, строил планы. Он стал жестче, чем прежде. Суровее. Беспощаднее. Те, кто пытался нажиться на чужом горе, кто завышал цены на еду и стройматериалы, быстро поняли, что команданте Дрогана не тот человек, с которым можно играть.       — Повесить, — сказал он, когда узнал, что купец из Лондона продает горожанам гнилую муку по цене золота. — На площади. Чтобы все видели.       Купца повесили. И цены упали. А вместе с ними упала и преступность, которая всегда растет в такие времена. Воры, грабители, насильники — все они поняли, что команданте не шутит. Что его правосудие быстро и неумолимо.       — Ты стал жестоким, — сказала ему Анна однажды вечером, когда он вернулся домой, уставший, испачканный в чужой крови.       — Я стал тем, кем нужно быть, — ответил он. — Чтобы защитить то, что осталось. Чтобы отстроить то, что разрушено. Чтобы вернуть то, что потеряно.       — А если она уже не та? — спросила Анна, и в ее голосе прозвучало то, что он боялся услышать. — Если Л'Олонэ сломал ее? Если она вернется, но вернется другой? Что тогда?       Богумир замолчал. Он думал об этом каждую ночь. О том, что его дочь, его маленькая Кэти, его звездочка морская, могла стать другой. Сломленной. Озлобленной. Мертвой внутри.       — Тогда, — сказал он, — мы будем любить ее другой. И поможем ей снова стать собой.       Он подошел к жене, обнял ее, и в этом объятии, в этой тишине, было обещание. Обещание быть сильными. Обещание не сдаваться. Обещание верить.       — Она наша дочь, — прошептал он. — Она сильнее, чем мы думаем. Она выстоит. И мы выстоим.       Через три недели после разговора с Перейрой Кэти стояла на причале и смотрела на свой корабль.       Морской дракон — так называлась небольшая шхуна, которую Перейра купил у португальского купца. Две мачты, десять пушек, быстрый ход, малая осадка — идеальное судно для тех, кто не хочет привлекать внимание. Или, наоборот, хочет привлечь, но неожиданно.       — Нравится? — спросил Перейра, стоя рядом. Он выглядел уставшим, постаревшим, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на гордость. Гордость за то, что он смог это сделать. За то, что он все еще нужен.       — Нравится, — кивнула Кэти. — Команда?       — Пятнадцать человек. Бывшие пираты, которые хотят закончить свою жизнь не на виселице. Они будут верны тебе. За золото.       — За золото, — повторила Кэти. — Это временно. Скоро они будут верны мне за то, что я — их капитан. А золото будет просто приятным дополнением.       Перейра усмехнулся, но ничего не сказал. Он уже понял, что с этой женщиной спорить бесполезно.       Кэти поднялась на борт. Матросы, которые грузили припасы, смотрели на нее с любопытством и недоверием. Женщина-капитан? На Тортуге? Такого не было никогда.       — Кто здесь старший? — спросила она, оглядывая палубу.       Из трюма вышел высокий, коренастый мужчина с лицом, изрезанным шрамами, и седой бородой. В его глазах читалась насмешка.       — Я, — сказал он, скрестив руки на груди. — Боцман Матео. А вы, значит, та самая сеньора Кэти, о которой весь город говорит?       — Та самая, — кивнула Кэти. — И с этого момента я твой капитан. Есть проблемы?       Матео усмехнулся. Вокруг них собрались матросы, ожидая представления. Они видели, как их боцман, старый морской волк, не раз выходивший победителем из стычек с испанцами и англичанами, смотрит на хрупкую рыжую девушку, и ждали, что будет дальше.       — Проблем нет, — сказал Матео. — Но есть условие. Если вы хотите, чтобы мы уважали вас как капитана, вы должны доказать, что достойны этого.       — И как же я могу это доказать? — спросила Кэти, и в ее голосе прозвучал металл.       Матео вытащил из-за пояса кинжал и бросил его на палубу. Лезвие блеснуло на солнце.       — Снимите камзол, — сказал он. — Покажите нам, что вы не просто красивая кукла, которую Перейра посадил на корабль, чтобы следить за нами. Покажите, что у вас есть сталь в крови.       Матросы зашумели. Некоторые смеялись, другие смотрели с интересом. Никто не верил, что эта хрупкая девушка, в своем мужском камзоле и с идеальной прической, способна на что-то большее, чем разговоры.       Кэти медленно сняла камзол, оставшись в одной рубашке. Рубашка была тонкой, и сквозь нее были видны шрамы — старые, зажившие, и новые, розовые, которые еще не успели побелеть. Следы от плетей. От ножей. От зубов. От того, что Л'Олонэ делал с ней в трюме своего корабля.       Матросы замолчали. Даже Матео перестал усмехаться.       — Ты хочешь увидеть сталь, боцман? — спросила Кэти, поднимая кинжал. — Смотри.       Она провела лезвием по своей ладони, и кровь, алая, горячая, потекла по пальцам, капая на палубу. Кэти не вздрогнула. Не поморщилась. Она смотрела на Матео, и в ее глазах не было боли. Только вызов.       — Я была рабыней, — сказала она, и голос ее звучал ровно, без тени эмоций. — Меня продавали на аукционе. Меня насиловали. Меня пытались сломать. Но я выжила. И теперь я стою здесь, перед вами, и говорю: я ваш капитан. Я приведу вас к богатству, славе и свободе. Но если кто-то из вас думает, что может взять надо мной власть, пусть попробует. Сейчас. Здесь. Я докажу, что моя сталь тверже вашей.       Она бросила кинжал обратно на палубу и подняла руку, сжатую в кулак. Кровь капала на доски, но Кэти не обращала на это внимания.       — Ну? — спросила она. — Кто первый?       Молчание. Матросы смотрели на нее, на ее шрамы, на ее кровь, на ее глаза — зеленые, ледяные, горящие. И в этом взгляде, в этой тишине, было что-то, что заставило их поверить. Не в слова. Не в обещания. В то, что эта женщина — настоящая. Что она прошла через ад и вернулась. Что она сможет провести их туда, куда они хотят.       — Капитан, — первым нарушил молчание Матео, и в его голосе не было насмешки. Только уважение. — Что прикажете?       Кэти улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего от той Кэти, которая когда-то верила в любовь.       — Поднять паруса, — скомандовала она. — Полный вперед. У нас есть дела в море.       Морской дракон вышел из бухты Тортуги на рассвете.       Кэти стояла на носу корабля, в новом камзоле, который сшила себе из черного бархата, с широкими полями шляпы, надвинутой на глаза, и смотрела на горизонт. Ветер трепал ее волосы, солнце золотило кожу, и в этом утреннем свете, в этой свободе, она чувствовала себя... живой.       — Капитан, — к ней подошел Матео. — Курс на запад? К испанским колониям?       — Нет, — покачала головой Кэти. — Курс на север. К Дрогану.       Матео удивленно поднял бровь.       — Но это опасно. Англичане не любят, когда чужаки подходят к их берегам. Тем более женщины-капитаны.       — Я не чужак, — сказала Кэти. — Я дочь команданте Дрогана. И я хочу, чтобы отец знал, что я жива. Что я не сломалась. Что я иду к нему.       Она повернулась к Матео, и в ее глазах, в этих ледяных, зеленых глазах, впервые за долгое время появилось что-то теплое.       — И потом, — добавила она, — мне нужно пополнить запасы. И набрать команду. На Тортуге слишком много тех, кто работает на Перейру. А мне нужны люди, которые будут верны мне. Лично мне.       — И вы думаете, что в Дрогане найдете таких? — спросил Матео.       — Я знаю, — ответила Кэти. — Там есть один человек. Капитан. Он обещал защищать меня. И он не сдержал обещания. Но я знаю, что он придет. И когда он придет, я скажу ему, что больше не нуждаюсь в защите. Что я сама могу защитить себя. И его.       Она замолчала, глядя на север, туда, где за горизонтом ждал ее дом. Ждал отец. Ждала мать. Ждал Алекс.       — Полный вперед, — скомандовала она, и голос ее прозвучал твердо, без тени сомнения. — На всех парусах. Дроган ждет.