Глава 34. Морской дракон – испытание командой

      Морской дракон вышел из бухты Тортуги на рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки пальм, а порт еще спал тяжелым, пьяным сном. Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и чувствовала, как ветер наполняет паруса, как корабль оживает под ногами, как море принимает их в свои объятия.       Сзади, у штурвала, стоял Матео. Его лицо, изрезанное шрамами, было непроницаемым, но Кэти знала — он смотрит на нее. Все они смотрели. Пятнадцать человек, которых Перейра нанял для нее. Пятнадцать бывших пиратов, контрабандистов, беглых каторжников, которые согласились служить женщине-капитану. За золото. Пока что только за золото.       — Курс на северо-запад, — сказала Кэти, оборачиваясь к Матео. — К Дрогану.       Боцман кивнул, но не шевельнулся. Его руки лежали на штурвале спокойно, уверенно, но в глазах, в этих старых, насмешливых глазах, читалось: Посмотрим, на что ты способна, девчонка.       Кэти не стала спорить. Она знала: словами здесь ничего не докажешь. Только делом.       Они шли уже несколько часов, когда ветер переменился. Паруса захлопали, корабль накренился, и кто-то из матросов, молодой, рыжий, с веснушчатым лицом, крикнул:       — Эй, капитан! Паруса менять будем или так и пойдем? Рыбачить приплыли?       Раздался смех. Кэти не обернулась. Она смотрела на паруса, на то, как они наполняются ветром, как стропы натягиваются, как мачта скрипит, принимая нагрузку. Она училась этому всего несколько недель — в библиотеке Перейры, по книгам, которые выпросила у клиентов. Теория была одна. Практика — другая.       — Матео, — сказала она, и голос ее был ровным, спокойным. — Прикажите убрать косые паруса. Ставим прямые. Ветер справа по борту, так будет быстрее.       Матео поднял бровь. Не от удивления — от любопытства.       — Вы уверены, капитан? — спросил он, и в голосе его не было насмешки. Только проверка.       — Уверена.       Боцман кивнул, отдал команду. Матросы, переглядываясь, полезли на реи. Кэти стояла на месте, смотрела, как они работают, и запоминала. Каждое движение, каждую команду, каждую ошибку. Она должна была знать этот корабль так, как знала щели в потолке трюма. До последней доски. До последнего гвоздя.       Когда паруса сменили, Морской дракон рванулся вперед, разрезая волны. Ветер был попутным, и корабль шел легко, быстро, как будто радуясь свободе.       — Неплохо, — сказал Матео, и в его голосе, впервые за день, прозвучало что-то, похожее на одобрение. — Но этого мало.       — Я знаю, — ответила Кэти.       Вечером, когда солнце клонилось к закату, Матео пришел к ней на бак. В руках у него был кинжал — тот самый, который он бросил на палубу при первой встрече. Лезвие блестело в лучах заходящего солнца, и Кэти почувствовала, как внутри, там, где жил страх, что-то сжалось.       — Вы сказали, что готовы доказать, — сказал Матео. — Тогда докажите.       Он бросил кинжал к ее ногам. Матросы, которые работали на палубе, замерли. Кто-то присвистнул, кто-то усмехнулся. Все ждали.       Кэти медленно наклонилась, подняла кинжал. Лезвие было тяжелым, холодным, и в его блеске она увидела свое лицо — бледное, спокойное, чужое.       — Ты хочешь увидеть сталь, боцман? — спросила она, и голос ее был ровным, без тени страха. — Смотри.       Она провела лезвием по ладони. Кровь, алая, горячая, потекла по пальцам, капая на палубу. Кэти не вздрогнула. Не поморщилась. Она смотрела на Матео, и в ее глазах не было боли. Только вызов.       — Я была рабыней, — сказала она, и голос ее звучал ровно, как лезвие кинжала. — Меня продавали на аукционе. Меня насиловали. Меня пытались сломать. Но я выжила. И теперь я стою здесь, перед вами, и говорю: я ваш капитан. Я приведу вас к богатству, славе и свободе. Но если кто-то из вас думает, что может взять надо мной власть, пусть попробует. Сейчас. Здесь. Я докажу, что моя сталь тверже вашей.       Она бросила кинжал обратно на палубу. Кровь капала с ее руки, оставляя на досках темные пятна.       — Ну? — спросила она. — Кто первый?       Молчание. Матросы смотрели на нее, на ее шрамы, которые виднелись из-под рукавов камзола, на ее кровь, на ее глаза — зеленые, ледяные, горящие. И в этом взгляде, в этой тишине, было что-то, что заставило их поверить. Не в слова. Не в обещания. В то, что эта женщина — настоящая.       — Капитан, — первым нарушил молчание Матео, и в его голосе не было насмешки. Только уважение. — Что прикажете?       — Прикажите убрать палубу, — сказала Кэти, разрывая рубаху на бинты. — И принесите чего-нибудь поесть. Я голодна.       Матросы засмеялись — не зло, а скорее с облегчением. Кто-то принес воды, кто-то — чистую ткань, кто-то молча перевязал ей руку, не глядя в глаза.       А Кэти стояла на палубе, сжимая и разжимая пальцы, чувствуя, как кровь пульсирует в ране, и думала: Первый шаг сделан. Теперь они будут смотреть. Слушать. Проверять. Но они не будут смеяться. По крайней мере, в лицо.       Ночь опустилась на море стремительно, как черный парус. Кэти не пошла в каюту — она осталась на палубе, прислонившись к фальшборту, и смотрела на звезды. Матросы, которые несли вахту, поглядывали на нее, перешептывались, но она не обращала внимания. Она слушала корабль. Его скрип, его дыхание, его жизнь.       — Капитан, — раздался голос за спиной.       Кэти обернулась. Перед ней стоял матрос — молодой, черноволосый, с серьгой в ухе. Тот самый, который смеялся, когда она меняла паруса.       — Чего тебе? — спросила она.       — Боцман сказал, вы не спали прошлую ночь. Может, вам стоит отдохнуть?       — Я отдохну, когда буду уверена, что корабль идет правильным курсом.       — Курс правильный, — матрос усмехнулся. — Я сам проверял. Компас, звезды, все как положено. Вы не доверяете нам?       Кэти посмотрела на него. В его глазах, в этом полумраке, не было насмешки — был вызов. Она узнала этот взгляд. Это был взгляд человека, который проверяет границы. Который хочет знать, где слабое место.       — Я не доверяю никому, — сказала она. — Пока не проверю сама.       — И как вы проверите? — спросил матрос. — Вы же не моряк. Вы... вы кто? Девушка из публичного дома, которая решила поиграть в капитана?       Кэти не ответила. Она смотрела на него, и в ее взгляде, в этом холодном, ледяном взгляде, было что-то, что заставило его отступить на шаг.       — Ты знаешь, что случилось с теми, кто называл меня девушкой из публичного дома? — спросила она, и голос ее был тихим, почти ласковым. — На Тортуге о них говорят в прошедшем времени. Если вообще говорят.       Матрос побледнел.       — Я... я не...       — Ты хотел сказать, что я не моряк, — перебила Кэти. — Это правда. Я не моряк. Я не ходила в море с детства, не знаю всех узлов, не чувствую ветер так, как вы. Но я научилась выживать там, где вы бы сломались на второй день. Я научилась считать щели в потолке, чтобы не сойти с ума. Я научилась улыбаться людям, которые хотели меня убить. Я научилась брать то, что мне нужно, у тех, кто сильнее меня. И если ты думаешь, что я не справлюсь с этим кораблем, ты ошибаешься. Я справлюсь. Потому что я справлялась и с худшим.       Она шагнула к нему, и матрос отступил. Его лицо было белым, руки дрожали.       — А теперь иди, — сказала Кэти. — И передай остальным: я не сплю, потому что я капитан. А капитан отвечает за корабль и за команду. Даже за тех, кто в нее не верит.       Матрос ушел. Кэти осталась одна, прислонившись к фальшборту, и смотрела на звезды. Ее рука, перевязанная, пульсировала болью, но она не обращала внимания. Она думала о том, что будет завтра. И послезавтра. И через месяц.       Они проверяют меня, — думала она. — Каждое слово, каждый шаг, каждое решение. Они ждут, что я ошибусь. Что испугаюсь. Что сломаюсь. Но я не сломаюсь. Я не имею права.       Она простояла на палубе всю ночь. К утру, когда солнце поднялось из-за горизонта, окрашивая воду в розовые и золотые тона, к ней подошел Матео. В его руках была кружка с горячим отваром.       — Вы не спали, капитан, — сказал он, и в голосе его не было насмешки.       — Я спала, — ответила Кэти. — Час. Этого достаточно.       — Недостаточно, — Матео покачал головой. — Моряк должен спать. Иначе он ошибается. А ошибки в море стоят дорого.       — Я не моряк, — сказала Кэти. — Я капитан. А капитан может себе позволить не спать. Если нужно.       Матео посмотрел на нее долго, очень долго. Потом протянул кружку.       — Пейте, — сказал он. — И отдыхайте. Я посторожу.       Кэти взяла кружку, отхлебнула. Отвар обжег горло, разлился теплом по груди.       — Спасибо, — сказала она. — Но я не уйду. Не сейчас. Я должна показать им, что не боюсь.       — Они уже поняли, — ответил Матео. — Та, кто провела ночь на палубе с кинжалом в руке, не боится. По крайней мере, так, как боятся они.       Кэти посмотрела на него. В его глазах, в этих старых, насмешливых глазах, было что-то новое. Не уважение — уважение нужно заслужить. Любопытство.       — Почему вы помогаете мне? — спросила она. — Вы могли бы быть капитаном. Вы знаете море. Команда слушается вас. Зачем вам я?       Матео усмехнулся.       — Я старый, — сказал он. — Устал. Хочу отдохнуть. А капитанство — это не только власть. Это ответственность. За корабль, за команду, за груз. Я не хочу больше отвечать. А вы... вы хотите. И это уже что-то.       Он замолчал, глядя на горизонт.       — И потом, — добавил он, — вы интересная. Необычная. Я хочу посмотреть, что из вас выйдет.       — А если ничего не выйдет? — спросила Кэти.       — Тогда я скажу, что был прав, — ответил Матео. — И мы вернемся на Тортугу. Но я не думаю, что мы вернемся.       — Почему?       — Потому что вы не из тех, кто возвращается, — сказал Матео, и в его голосе не было иронии. — Вы из тех, кто идет вперед. Даже если не знает дороги.       Кэти молчала, глядя на море. Солнце поднималось все выше, и вода внизу сверкала, как расплавленное золото.       — Вы правы, — сказала она. — Я не знаю дороги. Но я знаю, куда иду.       — И куда же?       — Домой, — ответила Кэти. — В Дроган. К отцу. К матери. К тем, кто меня ждет.       Она замолчала, вспоминая белый дом на холме, запах соли и водорослей, смех матери, голос отца.       — А потом, — добавила она, — я пойду за Л'Олонэ. Я найду его. Я заставлю его заплатить.       Матео посмотрел на нее, и в его глазах, впервые, появилось что-то, похожее на уважение.       — Вы опасная женщина, капитан, — сказал он.       — Я знаю, — ответила Кэти. — Это меня и спасло.       Второй день в море был тяжелее первого       Ветер переменился, и Морской дракон шел теперь медленнее, уваливаясь под ударами волн. Кэти не отходила от штурвала, училась чувствовать корабль, его движения, его настроение. Матросы работали молча, поглядывая на нее, но больше не смеялись.       К вечеру, когда солнце снова клонилось к закату, к ней подошел тот самый матрос, черноволосый, с серьгой. В руках у него был поднос с едой.       — Капитан, — сказал он, и в голосе его не было прежней насмешки. — Вы не ели весь день.       — Я не голодна, — ответила Кэти.       — Вы должны есть, — сказал матрос. — Иначе силы кончатся. А нам нужен капитан, который стоит на ногах.       Кэти посмотрела на него. В его глазах, в этом вечернем свете, не было вызова. Было что-то другое. Извинение.       — Как тебя зовут? — спросила она.       — Мигель, — ответил он. — Я был неправ прошлой ночью. Я не должен был... я не знал...       — Ты не знал, кто я, — закончила Кэти. — Теперь знаешь?       — Знаю, — кивнул Мигель. — Вы капитан.       Кэти взяла поднос, села на ящик у мачты. Еда была простой — солонина, сухари, вода, — но после дня, проведенного на ногах, она казалась пиршеством.       — Садись, — сказала она, указывая на место рядом. — Расскажи о себе. Откуда ты?       Мигель сел, замялся.       — Из Кадиса, — сказал он. — Был матросом на торговом судне. Потом пираты захватили. Я перешел к ним. Не потому, что хотел. Потому, что иначе убили бы.       — А теперь?       — А теперь... теперь я здесь. Служу женщине-капитану. Странная жизнь, да?       — Странная, — согласилась Кэти. — Но лучше, чем быть мертвым.       — Это точно, — Мигель усмехнулся. — Вы правы.       Они сидели рядом, глядя на закат, и молчали. Ветер стихал, волны успокаивались, и в этой тишине, в этом вечернем свете, было что-то, что говорило о конце одного дня и начале другого.       — Мигель, — сказала Кэти, — передай команде: завтра в шесть подъем. Будем тренироваться. Я хочу, чтобы каждый знал свое место. И чтобы каждый знал, что я — капитан.       — Передам, — кивнул Мигель. — А вы? Вы будете спать сегодня?       — Буду, — ответила Кэти. — Но сначала я проверю курс. И компас. И звезды. А потом — может быть.       Мигель покачал головой, но ничего не сказал. Он встал, поклонился и ушел, оставив Кэти одну на палубе.       Она сидела, глядя на звезды, и думала о том, что будет завтра. О том, как далеко еще до Дрогана. О том, что скажет отец, когда увидит ее. О том, что скажет Алекс, если они встретятся.       Я не та, кем была, — думала она. — Я другая. Сильная. Холодная. Опасная. И если он придет, он увидит не ту девчонку, которая верила в любовь. Он увидит капитана. Женщину, которая выжила. Которая не нуждается в спасении.       Она закрыла глаза, и в темноте век увидела его лицо. Улыбающееся, как в тот первый раз, когда он сказал: Я буду ждать тебя, Кэти.       — Не жди, — прошептала она. — Я приду сама.       Ночью, когда корабль затих, Кэти спустилась в каюту. Маленькая, тесная, с койкой, привинченной к полу, и столом, закрепленным на мощных кронштейнах. Она села на койку, сняла камзол, развязала повязку на руке. Рана затянулась, но еще болела.       В дверь постучали.       Кэти напряглась, но не двинулась с места.       — Войдите, — сказала она.       Дверь открылась. На пороге стояли двое — Мигель и тот рыжий, который смеялся в первый день. В руках у них была бутылка рома.       — Капитан, — сказал Мигель, и голос его был пьяноват, но не наглый. — Мы пришли... извиниться. За вчерашнее.       — За что именно? — спросила Кэти, не вставая.       — За то, что не верили, — ответил рыжий. — За то, что смеялись. За то, что... ну, вы поняли.       Кэти смотрела на них, и в ее глазах не было гнева. Только холод.       — Вы пришли извиниться или проверить, что я делаю в каюте одна? — спросила она.       Матросы переглянулись. Мигель покраснел.       — Мы...       — Вы думали, что если я капитан, то я сплю с командой? — перебила Кэти. — Или что я боюсь оставаться одна? Или что вы можете прийти сюда с ромом и я стану своей?       Она встала, медленно, плавно, и шагнула к ним. Матросы попятились, но она не остановилась.       — Я не ваша подружка, — сказала она, и голос ее был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь. — Я не ваша мать. Я не ваша сестра. Я капитан. И если вы еще раз войдете в мою каюту без стука, я выкину вас за борт. Понятно?       — Понятно, — выдохнул Мигель.       — А теперь убирайтесь, — сказала Кэти. — И заберите свой ром. Завтра в шесть подъем. Я хочу видеть вас трезвыми.       Матросы вылетели в коридор быстрее, чем могли. Кэти слышала, как они бегут по трапу, как шепчутся, как кто-то смеется — нервно, испуганно.       Она закрыла дверь, задвинула засов и прислонилась к стене. Руки дрожали. Она не позволяла себе дрожать при них, но сейчас, в тишине, в темноте, она могла позволить себе слабость. Только на миг.       Они проверяют, — думала она. — Снова и снова. Границы. Слабости. Страхи. Но я не покажу им. Никогда.       Она легла на койку, закрыла глаза и стала ждать. Ждать утра. Ждать нового дня. Ждать, когда она сможет доказать им, что достойна быть капитаном.       Утром, когда солнце поднялось из-за горизонта, Кэти уже стояла на палубе. Свежая, спокойная, с ледяным взглядом и перевязанной рукой.       — Подъем! — крикнула она, и голос ее прозвучал над водой, как удар хлыста. — Все наверх! Будем тренироваться.       Матросы высыпали на палубу, сонные, недовольные, но послушные. Кэти оглядела их, задержала взгляд на Мигеле, на рыжем, на тех, кто вчера смеялся.       — Сегодня, — сказала она, — я хочу, чтобы каждый знал свое место. Не то, которое вам дал боцман. То, которое вы заслужите. Я буду смотреть. Я буду оценивать. И тот, кто покажет себя лучше всех, получит прибавку. И мое уважение.       Она замолчала, давая словам осесть.       — А тот, кто будет смеяться за моей спиной, — добавила она, — будет мыть палубу до следующего порта. Голыми руками. Без швабры. Понятно?       — Понятно, — ответил кто-то из задних рядов.       — Не слышу! — крикнула Кэти.       — Понятно! — заорали матросы.       — Тогда за работу, — сказала Кэти, и в ее голосе, впервые за два дня, появилось что-то, похожее на улыбку. — Дроган ждет.       Корабль ожил. Матросы бегали по палубе, ставили паруса, проверяли снасти, и в этом шуме, в этом движении, в этой работе, Кэти чувствовала, как что-то меняется. Не в них — в ней.       Она была капитаном. Не потому, что Перейра купил ей корабль. Не потому, что она напугала клиентов ножницами. А потому, что она выбрала быть капитаном. И потому, что они начали в это верить.       Я сделаю это, — думала она, глядя на север, туда, где за горизонтом ждал Дроган. — Я стану капитаном. Я приведу их домой. А потом... потом я пойду за Л'Олонэ. И он заплатит. За все.       Ветер дул в паруса, Морской дракон летел вперед, разрезая волны, и Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и чувствовала, как внутри, под слоями боли и страха, просыпается что-то новое.       Не ненависть.             Не месть.                   Свобода.