Глава 38. Дни в Дрогане

Утром после возвращения Кэти проснулась рано. Солнце только начинало золотить верхушки новых стен, когда она вышла из дома, накинув старый отцовский камзол вместо своего чёрного — тот был слишком заметным для того, что она задумала. Она хотела увидеть город. Настоящий. Не тот, который показывали с причала, не тот, о котором говорили на совете. Тот, где жили люди, которые потеряли дома, семьи, надежду. Она пошла вниз, к порту, но свернула раньше — туда, где когда-то была улица Трёх Пальм. Теперь здесь были только обгоревшие фундаменты да груды камня, которые мужчины разбирали с рассвета до темноты. — Сюда, осторожнее, — раздался голос из-за груды обломков. — Здесь балка держится на честном слове. Из-за поворота вышел высокий парень в прожжённой рубахе, с перевязанной рукой. Увидев Кэти, он замер. В его глазах мелькнуло узнавание — и страх. — Сеньора Кэти, — сказал он, снимая шапку. — Я не думал, что вы… — Что я буду здесь? — Кэти подошла к обломкам, оценивая работу. — Я хочу помочь. — Помочь? — парень удивился. — Но вы же… вы капитан. У вас корабль, команда… — У меня есть руки, — перебила Кэти. — И они умеют работать. Показывайте, что нужно делать. Парень — его звали Томас, он был сыном рыбака, чья лодка сгорела в порту в первый день нападения — нерешительно указал на груду досок, которые нужно было разобрать, чтобы добраться до уцелевшего погреба соседей. Кэти взялась за работу. Доски были тяжёлыми, пропитанными гарью и водой, но она таскала их вместе с мужчинами, не прося пощады, не жалуясь на усталость. Вскоре к ней привыкли. Кто-то подал воды, кто-то спросил, не нужно ли передохнуть, кто-то просто молча работал рядом. — Слышали, — шептались в стороне, — сама дочь команданте завалы разбирает. Своими руками. — А что ей, не людьми разве? Она же не из тех, кто отсиживается. — Говорят, она капитаном стала. На Тортуге. Свою шхуну привела. — Чёрную, слышали? Чёрные паруса. — А что в том? Корабль как корабль. Лишь бы защитил. Кэти слышала эти разговоры, но не вмешивалась. Она знала: слова ничего не стоят. Только дела. И она делала то, что должна. К полудню она перешла к церкви, которую переделали в лазарет. Здесь пахло кровью, травами и дымом. На соломенных тюфяках лежали раненые — те, кого не успели вылечить за месяц, те, кто не мог работать, те, кто ждал. Ждал чуда. Ждал выздоровления. Ждал смерти. Кэти вошла внутрь, и женщины, которые ухаживали за больными, подняли головы. Кто-то перекрестился, кто-то замер, кто-то заплакал. — Кэти, — прошептала старая Марта, которая когда-то учила её вышивать. — Девочка моя… ты вернулась. — Я вернулась, тётушка Марта, — Кэти подошла к ней, взяла за руку. — Как вы? — Как видишь, — Марта указала на раненых. — Каждый день кто-то уходит. Каждый день кто-то остаётся. Мы делаем что можем. — Я хочу помочь, — сказала Кэти. — Покажите, что нужно делать. Она меняла повязки, поила больных, поправляла подушки. Делала это неумело, но старательно, и женщины, которые сначала смотрели на неё с опаской, постепенно привыкли. Кто-то даже улыбнулся, увидев, как дочь команданте, капитан чёрного корабля, возится с бинтами, путаясь в узлах. — Не так, милая, — поправила её Марта, перевязывая рану солдату, который потерял руку при обороне порта. — Вот так, аккуратнее. Давление нужно, чтобы кровь остановить. — Я научусь, — сказала Кэти. — Научишься, — кивнула Марта. — Ты всегда была способной. Помнишь, как я учила тебя вышивать? Ты за неделю освоила то, на что у других месяцы уходили. — Вышивать легче, чем перевязывать раны, — усмехнулась Кэти. — Легче? — Марта покачала головой. — Нет, милая. И там, и там нужно терпение. И там, и там нужно умение. И там, и там нужно сердце. Кэти замолчала, вспоминая те дни, когда она сидела у окна с пяльцами, а Марта ворчала, что стежки слишком мелкие, нитки не те, рисунок сложный. Казалось, что это было в другой жизни. — Марта, — спросила она тихо, — многие… многие не верят, что я та, кем была. Говорят, я изменилась. — Ты изменилась, — согласилась Марта, не отрываясь от работы. — Кто через такое прошёл — не может не измениться. Но сердце твоё, Кэти, оно осталось. Я вижу. Ты пришла сюда, к раненым, к старухам. Не каждая на твоём месте пришла бы. — Я хочу помочь, — повторила Кэти. — И помогаешь, — Марта подняла на неё глаза. — Уже помогаешь. Садись, вон тому парню перевяжи. У него рука болит, а девки наши все заняты. Кэти села на табурет рядом с молодым матросом, который лежал с закрытыми глазами. Его лицо было бледным, губы потрескались. Она осторожно размотала старые бинты, посмотрела на рану — глубокая, воспалённая, но не гнилая. — Будет больно, — сказала она. Матрос открыл глаза. В них был страх. — Ты… ты та, которую… — начал он, но Кэти перебила. — Я та, кто сейчас перевяжет тебе руку, — сказала она. — А всё остальное не важно. Терпи. Она работала молча, сосредоточенно, и матрос смотрел на неё, на её руки, которые были в грязи и крови, но не дрожали. Когда она закончила, он выдохнул. — Спасибо, — сказал он. — Я… я думал, вы не такая. — Какая? — Добрая, — матрос покраснел. — Говорят, вы стали жесткой. Что вы… что вы ведьма. — Ведьма? — Кэти усмехнулась. — Нет, я не ведьма. Я просто выжила. И ты выживешь. Только не сдавайся. Она встала, взяла новую повязку, перешла к следующему. Вечером, когда солнце село и в лазарете зажгли свечи, Кэти вернулась домой. Она была грязной, уставшей, с руками, которые пахли кровью и травами. Анна ждала её в гостиной, у камина. Она не спрашивала, где была дочь. Она знала. — Садись, — сказала она, указывая на кресло напротив. — Я принесла тебе чай. Кэти села, взяла чашку. Чай был горячим, с мятой — такой, какой она любила в детстве. — Ты ходила в лазарет, — сказала Анна, не спрашивая. — Да, — Кэти отхлебнула чай. — Там нужны руки. — Ты могла бы отдохнуть. Ты только вернулась. — Отдых не поможет, — Кэти посмотрела на мать. — Я не могу сидеть сложа руки, когда люди страдают. Я знаю, что такое страдать. Я знаю, как важно, чтобы кто-то был рядом. Анна молчала, глядя на дочь. В её глазах была боль, которую она прятала весь день. — Ты не рассказывала, — сказала она наконец. — Что с тобой было. На Тортуге. — Не рассказывала, — согласилась Кэти. — Расскажешь? Кэти поставила чашку, посмотрела на огонь. Пламя плясало, бросая тени на стены, и в этом танце, в этом тепле, было что-то успокаивающее. — Что ты хочешь знать? — спросила она. — Всё, — Анна взяла её за руку. — Я хочу знать всё. Что они с тобой сделали. Как ты выжила. Кем ты стала. Кэти закрыла глаза. Она не хотела рассказывать. Не хотела вспоминать. Но мать имела право знать. Имела право понять, почему её дочь вернулась другой. — Сначала был Л’Олонэ, — начала она, и голос её был ровным, спокойным, чужим. — Он держал меня в трюме своего корабля. Три дня. Я не ела. Не пила. Считала щели в потолке, чтобы не сойти с ума. Анна сжала её руку, но не перебила. — Потом была Тортуга, — продолжила Кэти. — Аукцион. Меня продали в публичный дом. Перейра, хозяин, сказал, что я буду работать. Угождать клиентам. Она открыла глаза, посмотрела на мать. — Я не угождала, — сказала она, и в голосе её зазвенела сталь. — Я взяла ножницы и приставила к горлу первого клиента. Сказала, что убью его, если он прикоснётся ко мне. Он поверил. И рассказал другим. Скоро обо мне говорила вся Тортуга. — Кэти, — прошептала Анна, и слёзы покатились по её щекам. — Моя девочка… — Я не плакала, мама, — перебила Кэти. — Я не могла плакать. Если бы я заплакала, если бы показала слабость, они бы меня сломали. Я должна была быть сильной. Я должна была быть жесткой. Я должна была стать той, кого боятся. Она замолчала, глядя на огонь. — Я научилась играть на страхах людей, — сказала она тихо. — Я узнавала их тайны, их слабые места. Я строила сеть. Капитаны, купцы, гранды — все они приходили ко мне. Не за телом. За советом. За информацией. За тем, чтобы просто посидеть в моей комнате и почувствовать, что есть кто-то, кто сильнее их. — И ты стала сильной, — сказала Анна. — Я стала чудовищем, — поправила Кэти. — Я стала такой, как они. Как Л’Олонэ. Как Перейра. Как все, кто смотрит на людей как на вещи. — Нет, — Анна покачала головой. — Ты не такая. Ты пришла в лазарет. Ты помогаешь раненым. Ты привела корабль, чтобы защитить город. Чудовище не сделало бы этого. — Может быть, — Кэти посмотрела на мать, и в её глазах, впервые за этот разговор, появилось что-то живое. — Я не знаю, кто я теперь, мама. Я не знаю, смогу ли я быть прежней. Смогу ли я любить. Смогу ли я верить. — А ты хочешь? — спросила Анна. — Хочешь верить? Кэти молчала. Она не знала ответа. На второй день подготовки Кармен, та самая испанская девушка, которую Кэти привезла с Тортуги, подошла к ней на причале. Её лицо было мокрым от слёз, но глаза сияли. — Сеньора Кэти! — она схватила её за руку. — Я нашла его! Моего Хуана! Он жив! Он служит на торговом бриге, он пришёл в Дроган вчера ночью! Кэти смотрела на неё и чувствовала, как внутри, под слоями боли и стали, что-то оттаивает. — Ты хочешь остаться здесь? С ним? — Да! — Кармен всхлипнула. — Если вы позволите... — Я не держу никого, — Кэти коснулась её плеча. — Ты свободна. Все вы свободны. Кармен упала на колени, но Кэти подняла её. — Не надо. Просто живи. Это лучшая благодарность. На следующее утро Богумир ждал её на крепостной стене. Он стоял, глядя на море, и ветер трепал его седые волосы. Рядом с ним лежала карта — та самая, на которой они вчера вечером начали отмечать позиции Л’Олонэ. — Ты рано, — сказал он, когда Кэти поднялась на стену. — Я хочу посмотреть, — ответила она, оглядывая укрепления. — Ты многое сделал за месяц. — Пришлось, — Богумир повернулся к ней. — Л’Олонэ не простит нам того, что мы выжили. Он вернётся. И мы должны быть готовы. — Он вернётся, — кивнула Кэти. — Я знаю его. Он не из тех, кто уходит навсегда. Он ждёт. Собирает силы. Наносит удар, когда его не ждут. — Ты говорила, что знаешь его базу, — Богумир указал на карту. — Показывай. Кэти склонилась над картой, провела пальцем по линии берега. — Здесь, — сказала она, указывая на точку к югу от Дрогана. — Остров Мертвых Черепов. Маленький, незаметный. В лагуне стоит его флотилия — три корабля, включая Лживое золото. На берегу — укрепления. Две батареи, по четыре пушки каждая. Постоянный гарнизон — человек двадцать. Охрана меняется каждые четыре часа, но смены пересекаются. Есть окно — примерно полчаса, когда на башнях остаётся только часовой. — Откуда ты знаешь? — спросил Богумир, и в его голосе было удивление. — На Тортуге языки развязываются быстро, — ответила Кэти. — Если знать, чем их развязывать. У Л’Олонэ есть люди, которые пьют в портовых кабаках. Которые спят с девушками из Золотой лилии. Которые хвастаются, когда им нальют достаточно рома. Она выпрямилась, посмотрела на отца. — Я знаю его слабые места, папа. Я знаю, как он мыслит, как действует, чего боится. Я провела с ним три недели в трюме его корабля. Я знаю его лучше, чем кто-либо. Богумир смотрел на неё, и в его глазах была гордость. И боль. И страх. Но больше всего — гордость. — Что ты предлагаешь? — спросил он. — Нам нужна разведка, — сказала Кэти.— Я пойду на Морском драконе. Мы подойдём к острову ночью, на малом ходу, без огней. Узнаем, сколько кораблей в лагуне, сколько людей на берегу. Может быть, даже высадим разведчиков. — Это опасно, — сказал Богумир. — Если Л’Олонэ заметит… — Если Л’Олонэ заметит, мы уйдём, — перебила Кэти. — Мой корабль быстрее его. Я знаю эти воды. Я провела там три дня, когда шла от Тортуги. У меня есть карты, которые я купила у португальского капитана. — Ты всё продумала, — сказал Богумир, и в его голосе не было вопроса. — Я должна была всё продумать, — ответила Кэти. — Если я ошибусь, моя команда погибнет. Мои люди доверили мне свои жизни. Я не имею права ошибаться. Они стояли на стене, глядя на море, и молчали. Ветер дул с юга, неся запахи соли и водорослей. — Я горжусь тобой, — сказал Богумир после долгого молчания. — Ты стала той, кого я не знаю. Но я горжусь тобой. — Ты не боишься меня? — спросила Кэти. — Боюсь, — признался Богумир. — Я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты не найдёшь дороги назад. Я боюсь, что та Кэти, которую я знал, умерла навсегда. — Она умерла, — сказала Кэти. — В трюме Л’Олонэ. Навсегда. Богумир посмотрел на неё, и в его глазах была боль. — Тогда кто ты? — спросил он. — Я та, кто выжила, — ответила Кэти. — Я та, кто будет бороться. Я...