История третья: Гермиона Грейнджер и узник Хогсмида

Гермиона наткнулась на него двадцатого сентября — в ночь после своего дня рождения. Днём они с Гарри и Роном отлично отметили её четырнадцатилетие, но это не помешало ей выйти на ночную охоту. Гермионе частенько хотелось каких-нибудь новых впечатлений, чего-то необычного в этом обыденном, пусть и магическом мире, а сон… а что сон, если ты демон — сон тебе не особенно-то и нужен. Поэтому на ночную охоту Гермиона выходила нередко, и в этот раз ей действительно повезло — она встретила Сириуса Блэка. То, что перед ней не обычная несколько крупноватая псина, Гермиона поняла сразу, почувствовала. Управлять животными было до смешного просто, но этот пёс был другим, он пытался сопротивляться её влиянию. Впрочем, не слишком успешно. Как она потом поняла — длительное соседство с дементорами ослабило его ментальную защиту, практически уничтожило её. На радость Гермионе, у которой имелись некоторые сложности с контролем взрослых волшебников. Хотя сложности — это ещё мягко сказано. Нет, демон не обманул, её действительно слушались. И действительно все. Но не всегда. И это тоже было сильным преуменьшением. Конечно, при желании Гермиона могла бы даже Дамблдора заставить что-нибудь сделать. Например, надеть разные носки — старик не имел ничего против разных носков, и потому подтолкнуть его к такой мысли было не сложно. Или, к примеру, она могла заставить Макгонагалл на занятии лишний раз превратиться в кошку, потому что Макгонагалл любила превращаться в кошку — дай только повод. Или, скажем, Гермиона могла переключить внимание Снейпа с Гарри на Невилла, потому что больше Гарри Поттера Снейп почему-то не любил только милого пухляша Невилла Лонгботтома. Гермиона, кстати, очень хотела узнать почему так, но пока это не представлялось возможным. Однако если бы всё было так просто... Гермиона не могла заставить кого-либо из них, да и много кого ещё из волшебников вообще любого возраста сделать что-то, о чём они сами никогда бы не подумали. Такое не всегда прокатывало даже с маглами. Оказалось, что у маглов тоже существует ментальная защита, хотя после множества экспериментов Гермиона назвала бы это скорее осознанностью. Именно осознанность индивидуума не давала ей заставить этого индивидуума сделать что-то противное его природе. Чем сильнее объект исследования осознавал, что поступает неправильно или не свойственно себе, тем сильнее он сопротивлялся её влиянию. Впрочем, и тут находились лазейки, вот как с носками Дамблдора. Если человек не видел ничего плохого в том, чтобы, скажем, выйти на улицу без штанов, то Гермиона вполне могла внушить ему мысль, что он только об этом и думает. А если этот человек был совсем уж сомнительных моральных принципов, то он даже не подумал бы, что ему в общем-то и незачем делать то, что Гермиона ему внушала, он просто делал это, потому что мог. Далеко не сразу у Гермионы начало получаться заставлять Гарри садиться и делать уроки, когда ему было лень или находились более интересные дела, а вот с Роном такое до сих пор не прокатывало. И придать уверенности скромняге Невиллу у неё тоже не получилось, хотя она и пыталась почти весь прошлый учебный год. Да, демон не обманул, но иногда Гермионе казалось иначе. И какой же была её радость, когда она встретила первого на сто процентов внушаемого взрослого волшебника, да ещё и убийцу. Впрочем, последнее оказалось заблуждением. Рассудок Сириуса Блэка был разбит на осколки и восстановлению не подлежал. На первый взгляд. Но очень быстро Гермиона поняла, что может вылепить из него что угодно, собрать эти осколки, преобразовать их в податливую глину и слепить любую личность на свой вкус. А если не понравится, то переделать. Она могла внушить ему что угодно, а уже после приказывать, и он сделал бы это что угодно, искренне веруя в то, что именно этого хочет больше всего на свете. Эта власть над ним одновременно и пугала Гермиону, и приводила в восторг. Она пыталась оправдывать себя демонической сущностью, но прекрасно понимала, что нет — это её собственное, демон здесь ни при чём. Его сущность жила в ней, позволяла ей менять форму — превращаться в демоническое сознание, мало чем внешне отличавшееся от него, но… но настоящим демоном Гермиона не была. Она была человеком до мозга костей, девушкой в подростковом периоде. И вот на это уже можно было скинуть вину за то, она приходила в такой восторг при мысли о контроле над Сириусом Блэком. По крайней мере, Гермиона решила считать именно так. Она встретила Блэка у визжащей хижины по дороге в Хогсмид, куда собиралась наведаться в ночи, чтобы стянуть в «Трёх мётлах» пару бутылок сливочного пива и продолжить празднование, но уже в одиночестве. В одиночестве не получилось. Пёс не заметил её, попробуй заметить чёрную кошку в чёрной комнате, особенно если кожа этой кошки не светится так, как светится кожа настоящего демона. Да и сама Гермиона заметила чёрного пса лишь потому, что форма демона давала ей улучшенное зрение. Вероятно, зрение пса было хуже, чем демоническое. Пёс лежал у заколоченной двери и хандрил, Гермиона почувствовала это даже на расстоянии. Он явно был истощён, но почему-то не хотел идти искать еду, даже не думал об этом. Гермиона очень быстро поняла, что у Блэка изначально было всего два режима — меланхолия и ярость. Первое не давало ему наделать дел, а второе вело вперёд. Только благодаря ярости Блэк сумел сбежать из Азкабана и добраться до Хогвартса. Только благодаря меланхолии он никого не убил по дороге. Гермиона уже видела анимага в облике животного — спасибо, Макгонагалл — и потому быстро сложила два и два, поняла, что представляет собой этот странный пёс. Вот только читать мысли она, к сожалению, не умела, поэтому некоторое время личность этого анимага оставалась для неё загадкой. Считывать эмоции, реже мысленные образы — пожалуйста, да и то не у всех. Считать что-то у Снэйпа, например, удавалось только в те минуты, когда он терял контроль над собой. С Дамблдором было одновременно и проще, и сложнее — Гермионе иногда казалось, что она видит его насквозь, но очень быстро она поняла, что это всё, а может только часть — просто ширма, за которой Дамблдор прячет себя настоящего. А вот читать сверстников, особенно тех, кто уже вошёл в период полового созревания, было проще простого, как и маглов в целом. Хотя и среди маглов, пусть и редко, но находились непрошибаемые исключения. Демон открыл перед ней целый новый мир для исследований — мир людских душ. И Гермиона была благодарна ему за его дар… кроме, естественно, тех моментов, когда очередной слизеринец задирал её, а она не могла заставить его заткнуться. Среди слизеринцев было особенно много непрошибаемых, наверняка тоже бонус от чистой крови. Впрочем, ничего не мешало Гермионе подкараулить задиру позднее, в ночи — слизеринцы очень любили нарушать школьные правила — и предстать перед ним во втором своём облике. Демон и тут не обманул — её действительно боялись до усрачки. А слизеринцы, как правило, не любили признаваться в том, что улепётывали от кого-то, теряя тапки, поэтому до профессоров слухи об этих её маленьких шалостях пока не дошли. Пёс, лежавший рядом с ней на полу визжащей хижины, завозился, вырывая Гермиону из приятных воспоминаний и сумбурных мыслей, возвращая к делам насущным. Гермиона почесал его за ухом, поудобнее пристраивая мохнатую голову на своих коленях. Сидеть на не слишком чистом и совсем не тёплом полу полуразвалившейся лачуги было так себе удовольствием, но ощущение огромного тёплого и чертовски милого существа рядом в значительной степени сглаживало дискомфорт. Следовало бы подыскать Блэку более подходящее жилище, но Гермиона очень сомневалась в том, что будет разумно тащить беглого преступника, пусть и в животной форме, в замок. Она могла бы отослать его к своим родителям, но расставаться с ним ей хотелось ещё меньше, чем рисковать быть пойманной в его компании в те редкие часы, когда она позволяла ему перекидываться в человека. — Ну и что мы будем с тобой делать? — задумчиво спросила Гермиона, не ожидая ответа. Сейчас Блэк снова пребывал в начальной форме, нулевой — как она называла это. Податливая глина. Никакой меланхолии, никакой ярости, и вообще никаких эмоций — чистый лист. При желании, Гермиона могла бы ему внушить, что он — обычная собака, и он стал бы обычной собакой, всё человеческое окончательно растворилось бы во взявшей верх звериной сущности. И видит бог — любой из существующих богов, — что это был бы не самый плохой для него вариант.