Часть 3 Леди Макбет Затонского уезда

      — Аннушка, ты готова? — Мария Тимофеевна, как обычно, без стука, стремительно вошла в комнату.       — Да, мама!       — Вот и хорошо! Как только подъедет возок, отправимся немедленно! У Елагиных большой сад и лес рядом. Тебе не помешают прогулки на свежем воздухе. Ты же после Рождества совсем не выходишь из дома. К Вишневским на бал отказалась ехать. Так нельзя, Анна…       — Мама! — нетерпеливо перебила ее Анна, взглянув на отражение Марии Тимофеевны в зеркале, перед которым укладывала волосы. — Сколько можно? Я же не отказываюсь. Обещала Софье Николаевне и еду.       Взгляд Марии Тимофеевны задержался на недовольном лице Анны в зеркале. Покрасневшие глаза дочери не оставили у неё сомнений, что она в который раз плакала в одиночестве.       «За что нам такое? Когда же она перестанет убиваться по нему? Принесла же нечистая Штольмана в наш город».       — Ну всё, всё! Не расстраивайся ты так, — произнесла уже спокойным тоном и, вздохнув, неожиданно добавила с замешательством:       — Признаюсь тебе, Аннушка, как на духу! До сих пор не могу прийти в себя после визита Елагиной и ее приглашения. Ты же знаешь, что нас нельзя назвать подругами. Вот твой отец всегда водил с ней дружбу.       — А вы, мама, ревнуете папу, — чуть заметно улыбнулась Анна.       — С чего ты взяла, Аннушка? — нахмурилась Мария Тимофеевна.— Глупости всё это! Если и ревновала, то… — она не договорила: раздался стук в дверь.       — Входите, папа!       В комнату заглянул Виктор Иванович и, стоя в дверях, объявил:       — Возок у крыльца! Вы готовы? Поторопитесь! К вечеру мороз только усилится.       Кучер в новом полушубке и высоких валенках стоял, притоптывая, у небольшого возка, держа в руках большую меховую полость. Лошадь, фыркая, нетерпеливо перебирала задними ногами. Когда Анна устроилась в возке, Мария Тимофеевна вручила ей красивый сундучок с конфетами из кондитерской «Абрикосов и сыновья».       — Какой красивый! — восхитилась Анна, рассматривая его. — Даже замочек есть.       — Не принято заявляться в гости без подарка в Святки, — сказала Мария Тимофеевна, улыбаясь.       Извозчик укрыл ноги Анны и Марии Тимофеевны меховой полостью и вскочил на облучок.       За городом на дороге возок ровно заскользил, раскатываясь то влево, то вправо. Лошадь бежала ленивой рысцой. Мороз, как и предсказывал Виктор Иванович, усилился. За снежными полями на западе ярко заполыхал закат. Пощипывало щёки, нос.       — Погоняй, любезный, — приказала Мария Тимофеевна.       Кучер задергал вожжами.              Когда возок подъехал к большому барскому особняку Елагиных, сумерки накрыли деревья рядом с домом. Заиндевевшие стены искрились в тёплом свете фонарей перед крыльцом. Софья Николаевна Елагина вышла на крыльцо в накинутой на плечи шубе.       — Да входите же скорей! –улыбаясь, крикнула она Мироновым.— Как раз к самовару. Замёрзли небось.       Разглядывая Анну, спросила с улыбкой:       — Ну как ты, царевна Несмеяна? Новостей нет? Да что я! Знаю, что нет. Хотя и живу затворницей в пяти верстах от города, а сорока и мне на хвосте принесла, что все по-прежнему в Затонске.       — Да мы в последнее время редко выходим из дома, да и то только в церковь, — Мария Тимофеевна невольно улыбнулась, поддаваясь добродушному настрою Елагиной.       — Вот и поживите у меня несколько дней. В доме только я и Алексей. Он сегодня полдня дворовых ребят гонял. Заставил их залить дорожку с обрыва до ручья водой. Непременно желает Аннушку завтра на санках покатать с ледяной горки. Ну чисто малое дитя! А после обеда за ним Гусятников заехал и увез к себе. У него сегодня дворовые святочные гуляния затеяли. Завтра только вернётся Алексей. Ну давайте, я вас в ваши комнаты провожу.       Дом Елагиных был большой, старинный. В комнатах, через которые они проходили за Софьей Николаевной, стояла мебель из карельской березы, красного дерева. Прямые линии диванов, столиков, комодов украшали бронзовые изящные гирлянды из цветов и листьев. Канделябры, статуэтки, вазы, часы — все элегантное, известных фирм, подобрано с большим вкусом. На стенах висели портреты хозяев.       — Мы с Алексеем занимаем по две комнаты, но отапливают каждый день все пятнадцать, — рассказывала Елагина, ведя Анну и Марию Тимофеевну к комнатам для гостей. — Не люблю холода! Да и дрова не экономим — из своего же леса.       Захватив несколько книг, Анна вышла из полутёмной библиотеки и направилась в небольшую уютную гостиную, куда перешли после ужина Мария Тимофеевна и Софья Николаевна. Она прошла через несколько освещенных просторных комнат, где в красных углах перед золочёными и серебряными окладами икон горели лампады и свечи. В окна, затянутые наполовину серебряным инеем, заглядывала ночь. В доме после ужина стояла такая тишина, что Анна отчётливо слышала, как тихо поскрипывает под ногами натёртый воском дубовый пол.       Софья Николаевна и Мария Тимофеевна сидели за столиком, на котором стоял пузатый серебряный самовар. Когда в комнату вошла Анна, они внезапно замолчали.       — Невесело тебе с нами, Аннушка? — спросила Елагина, прерывая молчание. — Ну вот завтра вернётся Алексей и разгонит твою тоску-печаль.       — Не беспокойтесь, Софья Николаевна! Я взяла несколько книг из вашей библиотеки, почитаю перед сном у себя.       –А может, ещё чаю?       Анна отрицательно покачала головой. Заметив, что натянутость, которая ощущалась между Марией Тимофеевной и Елагиной за ужином, исчезла, она попрощалась с ними. Хорошо им было вдвоём в гостиной перед камином, в котором весело потрескивали горящие дрова.       В жарко натопленной комнате настольная лампа стояла на туалетном столике. Анна опустила фитиль, мягкий свет окутал кровать с белым пикейным покрывалом, комод, на котором бронзовые часы отмеряли мгновения, туалетный столик с фарфоровыми фигурками беспечных пастушков и пастушек. В соседней комнатке она нашла кувшины с тёплой водой и большой белый таз. На крючках висели полотенца. Вечерний туалет не отнял у неё много времени, хотя она и не торопилась. Она сняла одежду и надела ночную сорочку. Долго расчёсывала волосы перед туалетным столиком. Затем подошла к темному окну и приподняла легкую гардину.       На деревьях, растущих вдоль стены, пышные комья снега на ветвях придавали им сказочный вид. Анна залюбовалась этим тихим очарованием торжественного безмолвия. Казалось, что время медленно и бесшумно проскальзывает мимо неё.       После возвращения из гостиницы она со временем научилась справляться со своими приступами отчаяния. Для этого только следовало быть постоянно чем-то занятой. Тогда мысли о Якове не так мучительно сжимали сердце. Но стоило забыться, потерять власть над собой, как осознание потери заливало слезами глаза.       Из богатой библиотеки Елагиных она взяла на вечер несколько книг. Решила, что попытается увлечь себя вымышленными историями героев, которые по замыслу авторов тоже любят, ненавидят, находят счастье. Хотя и не сомневалась, что, как только отложит книгу в сторону, сразу же забудет напрочь прочитанное и в который раз задаст себе один и тот же вопрос: «Где ты, Яков?»       В доме родителей воспоминания о последней ночи, проведённой в гостинице, где она и Яков укрылись от всего мира, заполнили её жизнь. Их объятия и поцелуи заставили забыть о горечи прошлых обид. Выстраданная любовь наполнила той единственной ночью их прикосновения нежностью. В слиянии губ они доверялись друг другу. Необходимость в невысказанных обещаниях отпала. Вместе с губами соприкасались и их сердца. Яков помог ей раздеться, а затем разделся сам. Он медленно подвёл ее к кровати и лег рядом. Какое-то время они не решались пошевелиться, ошеломленные обретенной свободой от условностей. Ее обдало жаркой волной с головы до пят. Они одновременно потянулись друг к другу. Накрыв ее своим телом, Яков, сдерживая дыхание, коснулся легкими поцелуями глаз, щёк, губ. Их тела сливались, бесконечно растворяясь друг в друге, и, утомлённые, отстранялись. Весь мир за дверью и за окнами гостиницы в те короткие часы перестал существовать для них. Была только одна ночь на двоих и разрушившая все запреты и условности любовь.       Вспоминая ночь, через несколько дней Анна уже попыталась представить то, что произошло в гостинице, когда все сошлось по зловещей иронии судьбы в одном месте. Она догадалась, почему Яков не разбудил ее перед своим уходом. Он собирался вернуться, мысли не допускал, что покинет ее!       «Мы должны быть вместе!» — слова, сказанные глухим голосом, отметали все сомнения. «Яков любит меня», — женский ум, проницательнее рассудка и мудрее жизненного опыта, подсказал ей это. И она любила его, любила давно. Возможно, даже с той первой минуты, когда провожала его взглядом после их столкновения перед гостиницей в Затонске. Тогда любовь лишь маленькой частичкой закралась в её сердце и не давала о себе знать какое-то время. Приснился же ей Яков накануне их встречи.       Он мог уйти в ту ночь для того, чтобы встретиться со своими людьми. Только они продолжали служить ему и ждали его приказов. Но что-то пошло не так. Роковое невезение нарушило все планы. Кто-то подкараулил Якова в гостинице и напал на него, когда он возвращался к ней. Анна не сомневалась в этом. Перед ней возникли безмолвные тени участников зловещих событий, словно духи, покинувшие её так не вовремя. Как же необходимы ей подсказки тех, кто когда-то страдал, любил, ненавидел в этом суетном мире и нашёл успокоение, когда покинул его. Придётся рассчитывать только на себя. Одна в целом мире… одна…       Кто это мог быть? Уваков? Зачем ему это? Анна не сомневалась, что прежде всего он хотел унизить Якова. Он бы торжествовал, если бы ему удалось заставить всех поверить, что убийство князя Разумовского — дело рук Штольмана.       Нежинская могла отомстить за своё поражение. Анна хотела так думать, но поймала себя на том, что пытается обмануть себя. Нет-нет, Нежинская любит Якова. Любит — пусть и разрушительной, эгоистичной любовью. Во время их последней встречи в гостинице в глазах Нины Анна заметила страх за жизнь Штольмана. Даже униженная Яковом, она не перешла бы последнюю черту.       Элис…? Зачем ей убивать Штольмана?        Кто же? Боже, как это она совсем забыла о Лассале — серой тени Нежинской. Возможно, потому что воспоминание о страхе, который она пережила, стоя перед ним в покинутом доме, было настолько мучительным. Должно быть, милосердный рассудок защищает её. Этот убийца сказал ей: «В каждом несчастье ищите женщину!»       Если Якова убили в ту ночь, то почему его тело так и не нашли. Зачем убийце тело его жертвы? Да и дух Якова разбудил бы ее сразу же. Или зловещая тень князя Разумовского не удержалась бы от злорадства, издевательского смеха. Яков жив!

***

      — Ах да, — опомнилась Софья Николаевна, когда часы на каминной полке пробили одиннадцать часов. — Гостье пора спать. Это я, как сова, иногда до трёх часов ночи не сплю.       — Софья Николаевна, да и мне не удастся сразу заснуть, — с тяжёлым вздохом произнесла Мария Тимофеевна.— После всего, что нам пришлось пережить, я почти не сплю? —       — Что ты мне: «вы да вы»? — мягко укорила Елагина. — Софья — я для тебя! Больше двадцати лет знакомы. Пора уже и на «ты» перейти!       — Будь по-вашему! Да и мне так легче, после всего что я рассказала сегодня. Виктор всё больше молчит, держит всё в себе. А я наконец-то смогла выговориться.       — Да стоит ли так убиваться, Машенька! — Елагина нахмурила брови и покачала головой.—Плохо, что человек хороший сгинул. Так он полицейский чин. С ними всякое бывает. Ну что тут поделаешь? Погорюет, поплачет Аннушка и другой женишок найдется. Вот хоть мой Алексей. Чем не жених! Долго он девку Мореля забыть не мог, а ведь и не любила она его.       — Был у Анны жених — знатный, богатый. Отказала она ему.       — Это ты о Разумовском? — не удержалась от резкости Софья Николаевна. — Проговорился мне Виктор о нем. Полно, Маша! Ему же за пятьдесят перевалило. Царствие ему небесное! Ты хотела единственную дочь за богатого и знатного старика выдать. Решила: «Стерпится –слюбится!» Сама-то за молодого да красивого замуж вышла! Знаешь ли ты, каково жить в браке без любви?       Мария Тимофеевна с растерянным видом посмотрела на Елагину. Ее задела прямолинейность Софьи. В ответ готовы были сорваться язвительные слова. Но положение гостьи удержало её от грубости.       — Вот то-то! Когда замуж выходят без любви, то не понимают, что впереди долгий путь рядом с избранником. Любящим супругам порой приходится нелегко, а как без любви бок о бок жизнь прожить?       Устроившись поудобнее в кресле, Софья Николаевна пристально взглянула на Марию Тимофеевну. Затем перевела взгляд на портрет молодого Семена Афанасьевича Елагина, который висел на стене напротив, и после небольшой паузы заговорила:       — Виновата я, Машенька, перед покойным Семеном Афанасьевичем. Грех на мне! Ты вот всю жизнь меня ревнуешь к Виктору, да напрасно.       — А как не ревновать? — поджала губы Мария Тимофеевна.— Стоит тебе записку прислать, так он сразу к тебе мчится.       — Не тревожься понапрасну! Не люблю я твоего Виктора, да и он не любит меня. Увлечение это было по молодости лет с его и моей стороны. А мое счастье бродит по лесным дорогам. Отгородилось от всех зверьём и лесом. Знает каждую тропинку в лесу, различает по следам всех окрестных волков, зайцев и лисиц. Находит дорогу к охотничьему домику днем и ночью. Только нет больше домика, сожгла я его, после того как убила собственной рукой студента рядом с ним.       Софья Николаевна тряхнула головой, словно хотела избавиться от тяжёлых воспоминаний, и неожиданно заговорила мягко и сердечно:       — Покойный Семён Афанасьевич большой любитель творений господина Лескова был. Так вот он незадолго до своей смерти меня не иначе, как «Леди Макбет Затонского уезда», и не называл. Знаешь почему?       Мария Тимофеевна не нашлась с ответом, настолько неожиданными оказались откровения гордой и самолюбивой госпожи Елагиной. Она лишь отрицательно покачала головой.       — Тогда слушай, — сказала Елагина. — С детства мы с твоим Виктором знакомы. Покойные наши родители дружили и решили поженить нас, когда время придёт. Да вот только отец Виктора, Иван Петрович, заложил дом, в котором вы теперь живете, и долги оставил старшему сыну после своей кончины. Петр и Ангелина Степановна на попечении Виктора остались. Пришлось ему с гвардией распрощаться, да в университет поступить. Рассудил он, что если адвокатом станет, то себя и свою семью сможет обеспечить. Я бесприданницей росла, родители мои разорились. Выбрала я богатого Елагина, хоть и не любила его. Он мне не раз руку и сердце предлагал. Перед моей свадьбой Виктор примчался ко мне, уговаривал не торопиться, подождать, пока он университет закончит, да на ноги встанет. Не согласилась я. Тяжело пришлось бы нам. Виктор и уехал ни с чем, а через три года на тебе он женился, Маша. Навестил он нас перед своей свадьбой. Выглядел счастливым, а мне сказал, что очень любит свою невесту. Твой батюшка хорошее приданное за тобой дал. Благодаря твоим деньгам родовой дом Мироновых на Царицынской с молотка не ушёл. Теперь я расскажу тебе, почему покойный Семен Афанасьевич в охотничьем домике застрелился, а не в доме своем родовом? Это ведь он сделал для вечного укора мне. Чтобы покоя до конца жизни я не знала! Не заладилось у нас с ним сразу же после свадьбы. Только по-разному мы с ним с нашим несчастьем справлялись. Муж то на охоте, то в библиотеке закроется, читает всё подряд. Имение забросил. В последние годы стал много пить. Не мог он простить мне, что так и не полюбила я его. А я хозяйством, имением занялась. Не хотела, чтобы мы разорились и детей ни с чем оставили. Как-то решила я часть леса продать и отправилась выбрать для этого участок, да цену прикинуть, чтобы себе не в убыток. В лесу и встретила Ермолая. Он в соседней деревне тогда маленький домик купил, охотой стал промышлять. Починкой оружия занялся. Этим и жил. Он помог мне в тот день участок выбрать, да до охотничьего домика проводил. Разговорились мы по дороге. Я сразу догадалась, что не всё просто с ним. Это потом он мне уже рассказал, что разжаловали его в рядовые за дуэль. Предложила я ему место егеря, чтобы чаще встречаться нам. Он согласился. Хорошо нам было вместе. А встречались мы в охотничьем домике. По первому зову Ермолая бежала к нему. А Семён Афанасьевич, хоть и пил крепко, да и не жили мы с ним как муж и жена, а всё же заподозрил меня в измене. Всё «Леди Макбет Затонского уезда» меня называл, да пить еще больше стал и старшего Володьку приучил к выпивке и охоте. А беда не приходит одна. Володька пьяный девочку подстрелил, а Семён Афанасьевич вину на себя взял, потому как сам не углядел за непутёвым сыном. После этого заперся в охотничьем домике, пил беспробудно несколько дней, да и застрелился. Тебе это известно. Проклят тот дом, вот я и сожгла его.       — Виктор, что произошло? — бросив расчёску на туалетный столик, Мария Тимофеевна обернулась к Виктору Ивановичу, который в припорошенной снегом шубе, с шапкой в руках вошел в ее комнату рано утром на следующий день после их приезда в имение Елагиной. — Ты же уверял, что не сможешь поехать с нами.       — Даже не знаю с чего начать, Маша, — растерянно проговорил Виктор Иванович, расстёгивая шубу.       — Да рассказывай уже!       — Чего уж там, — вздохнул Виктор Иванович. — За Аннушкой я приехал, а ты можешь остаться у Софьи Николаевны, если пожелаешь. Анне в город придется вернуться. Где она?       — Папа, я давно проснулась, — Анна вошла в комнату. — Я узнала ваши шаги. Вы так быстро прошли мимо моей комнаты, что я сразу поняла: что-то случилось. Может, новости о Якове…?       — С каких пор господин Штольман стал для тебя просто Яковом, Анна? — поджала губы Мария Тимофеевна.       — Мама, не цепляйтесь к словам, — Анна покраснела. — Вы не дали мне договорить.       — Прекрати, Маша! — повысил голос Виктор Иванович, морщась от досады.— Но нельзя же так!       После небольшой паузы он повернулся к дочери.       — К нам сегодня заявился офицер из Отдельного корпуса жандармов. Он хочет поговорить с тобой, Аня, о господине Штольмане.       — Папа, а он что-нибудь рассказал о Якове Платоновиче? — голос у Анны дрогнул. От волнения у неё перехватило горло. Она попыталась успокоиться, но чем больше она старалась, тем сильнее у нее перехватывало дыхание.       — В том-то и дело, что ничего не объяснил! — развел руками Виктор Иванович. — Когда он ушёл, я решил было заглянуть к Николаю Васильевичу и узнать у него, в чем дело, но потом передумал и поехал за вами.       — Ну когда они оставят нас в покое? — недовольно произнесла Мария Тимофеевна, даже не пытаясь подавить охватившее ее раздражение.       — Успокойся, Маша! Ничего страшного пока не произошло. Возможно, он задаст Анне несколько вопросов, и на этом всё закончится.       — Что он из себя представляет? Какой он?       — Обходительный, довольно приятный, в мундире жандармского офицера. Сказал, что приехал ночным курьерским из столицы. Договорились мы с ним на вечер …       — Я возвращаюсь домой! — перебила отца Анна. — Мне необходимо встретиться с ним.       Виктор Иванович и Мария Тимофеевна одновременно и с удивлением взглянули на неё. Анна обвела родителей взглядом.       — Почему вы так смотрите на меня? — возмутилась она. — Неужели вы не понимаете, что я готова встретиться с кем угодно, даже с самим чертом, если он поможет мне найти Якова? Я не сомневаюсь, что он жив!