Часть 12 Навстречу переменам

      Околоточный надзиратель Михаил Ульяшин, возвращаясь поздним вечером из полицейского участка домой, остановился на тихой улочке Затонска и взглянул на тёмный бревенчатый дом, где после смерти матери никто не ждал его. Вздохнув, он перевёл взгляд на окна соседнего пятистенка. Через белоснежные занавески пробивался тёплый, приглушённый свет лампы.       В этот вечер Михаил не собирался к Насте, хотя и не сомневался, что она, отправив детей в дом свекра, как всегда ждёт его. Он хотел на скорую руку приготовить незамысловатый ужин для себя и ещё раз спокойно обдумать заманчивое предложение штабс-ротмистра Шилова. Резко изменить свою жизнь и уехать из Затонска для него оказалось не так-то просто. Однако темные и неприветливые глазницы родительского дома заставили его засомневаться в своём прежнем намерении. Михаил невольно вспомнил уютные комнаты в доме Насти: чистые и тёплые, с блестящими крашеными деревянными полами, покрытыми пёстрыми домоткаными половичками. В переднем углу в каждой из трёх комнат темнели старинные образа: измождённые, высохшие лица святых угодников с тонкими губами и носами, с глубокими морщинами на лбу. В тёплой спальне с голландской печью, покрытой изразцами, стояла кровать с мягкой периной и большими подушками.        Три года Настя отвлекала Ульяшина от беспокойных мыслей о нелёгкой службе в затонской полиции и о так еще и не устроенной жизни.        Михаил родился в уездном Затонске и, сколько себя помнил, жил в стенах крепкого дедовского дома, построенного на высоком каменном фундаменте. Его дед, старообрядец из Тобольской губернии, более полувека со своей семьёй, как и несколько семей — последователей старой веры, сорвался с насиженного места и перебрался в маленький Затонск в Тверской губернии.        Кряжистые и нелюдимые, они построили дома на сибирский лад, облюбовав для себя небольшую пустынную улицу на окраине Затонска, на берегу реки Затони, которая петляла в этом месте, а весной во время половодья добиралась до заборов огородов. Новые переселенцы первое время держались особняком от остальных жителей Затонска. Немногословные мужики, все как один, не брали в рот спиртного. Выносливые, привычные к тяжёлому труду, они брались за любую подвернувшуюся работу. В своих просторных подворьях держали домашнюю скотину, а на обширных огородах, которые тянулись до самой реки, выращивали столько картофеля и других овощей, что не только обеспечивали себя всем необходимым, но ещё и продавали на рынке Затонска.       В семнадцать лет Настю, дочь соседки Ульяшиных, выдали замуж по родительскому сговору за единственного восемнадцатилетнего сына богатых старообрядцев, живших на той же улице Затонска, через два дома от Ульяшиных. Спустя три года после свадьбы мужа Насти призвали на действительную военную службу. Полк, в котором он служил, отправился на Балканы, где русские сражались вместе с болгарскими ополченцами. После гибели мужа под Плевной, Настя переехала с двумя маленькими детьми от свекрови в дом своей матери. Когда Михаил вернулся в Затонск после шести лет службы в армии, Настя с детьми по-прежнему жила в большом пятистенном доме, который ей достался по наследству после смерти матери. Он часто видел через щели дощатого забора, как она то развешивает бельё на верёвке, то кормит кур, то пропалывает грядки.       Как-то, подходя к своему дому поздним летним вечером, Ульяшин застал её за необычным и совсем не женским занятием: ловко управляясь с молотком и удерживая во рту несколько гвоздей, она прибивала оторванные жерди забора. Усмехаясь, Михаил подошёл к ней и молча отобрал молоток из её крепких маленьких рук. Точными ударами забил несколько гвоздей в жерди. Между ними завязался ничем не примечательный разговор о повседневных заботах, вполне обычный для соседей, которые прожили не один десяток лет бок о бок. В этот теплый вечер Ульяшин впервые за последние годы рассмотрел молодую женщину, которую помнил еще девчонкой. Всё в ней сразу приглянулось ему: небольшой чистый лоб с шёлковыми прядями мягких русых волос, которые выбивались на висках лёгкими завитками, золотистое смуглое лицо, взгляд красивых светло-карих глаз. Ее тело выглядело по-девичьи стройным и гибким.        А Настя с неподдельным интересом расспросила о его службе в полиции, а о себе лишь сказала, что приняла предложение земского доктора Милца и через несколько дней возьмется вести хозяйство в затонской больнице, так как свекровь согласилась присматривать за внуками.       Через несколько месяцев ушла из жизни мать Михаила. Настя сама вызвалась помочь ему с похоронами. Она быстро отыскала плотников, которые по обычаю старообрядцев сделали гроб без единого гвоздя. Привела трёх женщин из их общины, которые ловко и быстро омыли покойницу и одели ее в льняную одежду: рубаху, сарафан, чулки и мягкие кожаные туфли. По старому обычаю в руки покойной Настя вложила четки в виде лестнички и деревянный крест. В день похорон она явилась в дом Михаила ещё засветло и сразу занялась приготовлением нехитрой поминальной трапезы. Настя сварила кутью, рыбный суп, кашу, кисель, испекла постные пироги.       Михаил, ощущая себя не у дел, неоднократно предлагал ей свою помощь, но Настя мягко отклонила её и настояла на том, чтобы он провёл последние часы перед похоронами рядом с усопшей. Он так и просидел несколько часов, всматриваясь в изменившееся лицо матери, прислушиваясь к негромким словам молитвы, которую читали нараспев женщины из общины.       После похорон он не видел Настю больше месяца. А как-то возвращаясь домой после тяжёлого дня, неудавшегося с самого утра: Михаилу и нескольким полицейским пришлось в этот день разнимать пьяную драку в Михайловской слободке. Вчерашние крестьяне, которых нужда заставила бросить дома в деревне, работали на строительстве суконной фабрики миллионщика Горелина. Залив тоску по семьям и привычному крестьянскому труду водкой, они затевали драки по любому поводу. Ульяшину в тот день особенно досталось. Один из драчунов саданул его по плечу огромным кулачищем. Плечо давало о себе знать: при любом резком движении боль становилась невыносимой.       Он также стоял в тот день, собираясь с духом, чтобы переступить порог опустевшего и неприветливого родительского дома. И неожиданно для себя, повинуясь внезапно охватившему желанию и удивляясь собственной смелости, резко развернулся и зашагал к воротам соседнего дома.       Как только он переступил порог, в нос ударил знакомый с детства одуряющий запах свежеиспечённого хлеба. Настя хлопотала у печи. Заметив, что он нерешительно остановился на пороге, она, улыбаясь, пригласила Михаила за стол. Перед ним появилась тарелка горячих щей, большая деревянная миска с хлебом и шаньгами с картошкой и грибами.       — Ешь! — только и сказала Настя.       Немного подумав, она достала из небольшого шкафчика графин с рубиновой наливкой и плеснула в гранёный стакан. Подхватив самовар, принялась хлопать вокруг него.       Горячий обжигающий чай они пили, сидя напротив друг друга. Перекидываясь фразами с улыбающейся и красивой соседкой, Михаил уже ощущал, как напряжение, скопившееся за тяжёлый день, постепенно отпускает его. Настя заметила небольшой синяк у него на скуле и то, как он морщится от боли при любом неловком движении. Ему пришлось рассказать о драке в слободке, а она настояла на том, чтобы он показал ей плечо. Решительно схватив с полки бутылку с тёмной мазью с резким запахом березового дёгтя, она осторожными, втирающими движениями мягких пальцев смазала плечо Михаила. А когда он собрался домой, Настя шагнула к нему и, заглянув в его глаза, просто и без затей произнесла:       — Останься, Миша! — и потянулась за шинелью в его руках.              Они никогда не договаривались о встречах. Но Михаил знал, что она всегда рада видеть его, а он уже не мог представить свою жизнь без Насти, без жарких ночей, когда засыпал, обнимая её, без ночных пробуждений, когда желание переполняло его.       И вот, стоя перед её домом, Михаил уже не сомневался, что больше нельзя откладывать разговор: пришло время принять решение.       — Сильный ты, только неосторожный, — перебирая пальцами его волосы и наклоняясь к нему, сказала Настя, и, заглянув в глаза, добавила:       — Не боишься, что рожу тебе кареглазого?       Михаил вздохнул. Рано или поздно это должно было произойти.       — Ты беременна?       Не отвечая, Настя уткнулась головой ему в плечо и прижалась к нему.       — Если попалась, рожай, поженимся!       Михаил приподнялся и, опираясь на локоть, пристально взглянул на Настю.       — Надо было давно тебе об этом сказать, — сказал он после недолгого раздумья. — Помнишь, я тебе рассказывал о штабс-ротмистре из столицы?       Настя, улыбаясь, усмехнулась:       — Так довелось мне видеть его. К доктору нашему Александру Францевичу заглянул как-то. Закрылись они в кабинете и полдня проговорили. Весь такой ладный, как с картинки.       И, громко рассмеявшись, заговорила:       — Ему в помощники определили вашего полицейского Синельникова. Его сестра в больнице санитаркой работает. Так штабс-ротмистр его за ординарца все больше держал. Поручил ему прачку найти, да ещё самую лучшую, чтобы его рубахи стирала. Синельников, не долго думая, к прачке Яковлевых обратился. А она, не будь дурой, цену вдвое заломила со столичного барина. А мальчонку, сына сапожника с площади, Синельников подрядил штабс-ротмистру сапоги чистить в гостинице вечером! Столичный гость столько, не скупясь, платил мальцу, что он на эти деньги всю семью кормил. Сапожник-то неделями не просыхает. Богатым барином себя держал штабс-ротмистр.       — Ох, бабы, вам бы только языки почесать! — усмехнулся Михаил. — Богатый, не богатый! Не о том речь, Настя! Непростой он штабс-ротмистр. При полковнике Варфоломееве служит. А Варфоломеев — начальник личной охраны нашего царя-батюшки.       Михаил откинулся на спину и, разглядывая потемневшую поперечную балку на потолке, собравшись с духом, заговорил:       — Так вот, Настя, штабс-ротмистр Шилов предложил мне перейти в Отдельный корпус жандармов. При нём в помощниках служить. Обещал в скором времени чин вахмистра выправить. Месяц дал на раздумье. А месяц через неделю заканчивается.       Михаил немного замялся и уклончиво договорил:       — Мне надо в столицу. Может быть, смогу хоть чем-нибудь помочь одному хорошему человеку. Знаю, как нелегко ему сейчас.       — О ком ты, Миша? — спросила Настя, удивленно рассматривая его.       — Не могу, я тебе всего рассказать!       Настя отодвинулась от него и после минутного колебания заговорила:       — Давно тебя, Миша, что-то гложет, покоя не даёт. С тех пор, как пришёл ты ко мне под утро перед Рождеством, после той ночи, когда сгинул ваш следователь Штольман. Верно ведь говорю?       — Догадливая какая, — с досадой пробурчал Михаил. — Должна понимать, что не могу я тебе обо всем рассказывать, что на службе происходит.       Настя вздохнула и, с любопытством взглянув на Михаила, спросила:       — Так и не нашли Штольмана? Вот и снег весь растаял.       — А с чего ты взяла, что мы должны были найти его? — между бровями у Михаила залегла маленькая складка. Он сдвинул брови. — Жив он!       — Так сгинул же? — словно не веря своим ушам, воскликнула Настя.       — Настя, давай не будем об этом! — многозначительно произнёс Ульяшин. — Я и так тебе больше чем следует разболтал.        — Так я и не заставляю тебя исповедоваться, а так, к слову спросила.       Наступило долгое молчание.        — Я на днях видела барышню Анну Викторовну: заходила к Александру Францевичу, — голос Насти чуть дрогнул. — Бледненькая, круги под глазами. Всё переживает, не может забыть его. В городе поговаривали, что любовь у них.       И понизив голос, она добавила:       — Разное болтали у нас в больнице в конце года. Нехорошее тоже. Слух прошёл, что ночь провёл у нее следователь перед тем, как пропал. Вот тебе и барышня! Балованные они, потакают им родители…       — Брось, Настя! Не нашего ума это дело! — строго одёрнул её Михаил. — Разберутся они, Яков Платович с Анной Викторовной. Дай срок! Любят они друг друга, да не просто всё сложилось. Что о них толковать. Ты лучше мне скажи: пойдёшь за меня замуж, в столицу поедешь со мной?       — Нет, не пойду я за тебя, Миша! — Настя выжидательно замолчала. Тень не то грусти, не то сожаления набежала на лицо. — Мне вот тридцать один стукнет, а тебе всего двадцать семь. Да и сорваться с насиженного места, бросить всё хозяйство — не хочу я этого! Детей в большой город тащить– разве это дело! Свекор и свекровь в них души не чают. Свекор богатый, у него несколько токарен. Деревянную посуду, что на них вытачивают, на ярмарках в Бежецке, Кашине, Твери и в Москве раскупают хорошо. Других внуков у него нет. Всё моим детям после него достанется…       — Что ты о детях! — прервал ее Михаил, пристально всматриваясь ей в лицо. — Ты скажи только одно — любишь меня?       — Сам знаешь, что люблю, но с насиженного места срываться не буду и детей не потащу. Вот гляжу я на тебя и думаю: здоров, молод, собой пригож — скатертью дорожка!       — Ну так тому и быть!       В душе Михаила осталась горечь, вызванная отказом Насти поехать с ним в столицу. Но одновременно его охватил неожиданный прилив сил перед резкими переменами в жизни. Наверное, он должен быть благодарен Насте за то, что всё так закончилось. К этому всё шло. Она никогда не хотела связывать с ним свою жизнь. Всё, что ни делается, — к лучшему.

***

      Весна в Затонск заторопилась дружная и неожиданная. В марте на Царицынской улице побежали сверкающие в лучах солнца ручейки. В огромных лужах отражалась голубая лазурь неба с белыми облаками. С крыши дома Мироновых посыпались горошины звонких капель. К концу марта сошёл снег, оставив перед домом небольшие рыхлые клочки. В начале апреля исчезли и они.       В начале Страстной недели в доме было тихо и безлюдно. Виктор Иванович, закрывшись в своём кабинете, готовился к судебному процессу. Мария Тимофеевна отправилась на службу в церковь, а Прасковья ушла за последними покупками, необходимыми для празднования Пасхи. Анна широко распахнула окно в своей комнате. В комнату ворвался приглушённый городской шум. За крышами соседних домов прорезалась алым золотом полоска заката. Заходящее солнце озаряло вершины деревьев рядом с домом, а весенний ветерок, расправив бархатные крылья, нежно коснулся лица.       В теплые дни она выходила из дома и проводила в беседке долгие часы за чтением, наслаждаясь свежим, вкрадчивым запахом весны. Вместе с ароматами в душу закрадывалась весенняя грусть и смутные предчувствия перемен. Вспоминались слова Павла Сергеевича Шилова, произнесённые вьюжной январской ночью в занесённой снегом избушке: «Жизнь не стоит на месте». Но чаще всего её посещали внезапные воспоминания. В такие моменты она уходила в свою комнату, а в последние дни — в беседку. Иногда Анна с удивлением осознавала, что произносит слова вслух: «Не покидай меня, Яков! Даже если ты сам этого захочешь, я не позволю тебе уйти!» Она словно ощущала его присутствие рядом с собой. Иногда она даже могла представить, как звучит его голос.

      В такой тёплый вечер грех было оставаться в доме. Анна, как обычно, решила провести время до ужина в беседке. Устроившись в деревянном кресле, нагретом солнцем, она положила руки на стол и опустила на них голову.       — Анна Викторовна, — услышала она через некоторое время.       Вздрогнув от неожиданности, она выпрямилась. К беседке шагал Антон Андреевич Коробейников.       — Прошу прощения! Я напугал вас? — он протянул ей конверт. — Мы получили его с почтой для полицмейстера из Петербурга с припиской: вручить лично вам.       «Анна Викторовна! Постараюсь отправить это письмо вместе с корреспонденцией для управления полиции Затонска. Не сомневаюсь, что Антон Андреевич передаст его Вам в руки.»       При чтении между бровей Анны появилась лёгкая морщинка. Ей показалось, что почерк ей знаком.       «Я бы погрешил против истины, если бы взялся утверждать, что только ценой невероятных усилий мне удалось разыскать Петра Ивановича. Увы, это не так!»       Анна слегка сморщила губы в попытке сдержать улыбку. Только один человек мог написать ей так, скрывая за шуткой своё истинное отношение.       «Павел Сергеевич», — подумала она. Сердце наполнилось теплом.       «Представляю вашу улыбку при чтении моего послания — и, должно быть, удивлю Вас — она меня радует! Благодаря счастливому стечению обстоятельств, Петра Ивановича Миронова я нашёл в одном из клубов в первый же вечер после моего возвращения в столицу. Среди постоянных членов клуба оказались наши общие знакомые. Один из них и познакомил меня с вашим дядей. У меня сложилось мнение о нём, как о довольно симпатичном жизнерадостном человеке, который старается получить от жизни всё самое лучшее. Мы поговорили. Однако, полагаю, Вам совсем неинтересно, о чём могут беседовать два холостяка. Я передал ему вашу просьбу. Он клятвенно заверил, что сам собирался написать письмо брату, так как у него для вашей семьи есть новости, с которыми он должен поделиться. Не сомневаюсь, что в ближайшее время увижу Вас в Петербурге.»       — Антон Андреевич, присаживайтесь! — Анна указала на кресло напротив. — Что нового?       — Да ничего нового, Анна Викторовна! Со старыми делами разобрались, я их оформил и передал в суд. Если не считать нескольких пьяных драк в рабочей слободке и кражи белья с веревки у одной уважаемой вдовы, то ничего примечательного не произошло. — Анна Викторовна, — Коробейников устроился в кресле и, взглянув на Анну, немного замялся, но затем всё же спросил:       — Вы получили письмо от штабс-ротмистра Шилова?       — Да, — её голос слегка дрогнул.       — Ему удалось что-нибудь узнать о Якове Платоновиче? — уточнил Антон Андреевич.       Анна покачала головой. Коробейников, раздражённо передернув плечами, заговорил:       — Все дела, связанные с военным полигоном, расследуются в столице. Дело об убийстве князя Разумовского, горничной и лакея также изъяли из нашего ведения. А о смерти князя до сих пор ходят слухи в уезде. Каким-то образом стало известно о дуэли между Штольманом и Разумовским. И что именно у князя остался последний выстрел…       Коробейников замолчал на полуслове. На его лице отразилось недовольство.       — Я не знал о дуэли, — заговорил он с обидой в голосе. — Почему Яков Платонович не рассказал мне об этом сразу после убийства князя? В городе многие считают, что именно Штольман убил князя. Он никогда не скрывал своего отношения к Разумовскому, и в прошлом у них уже была дуэль из-за женщины.       Анна побледнела, заметив на лице Антона Андреевича сдержанную неприязнь. Несколько минут молчания позволили ей собраться с мыслями.       — Антон Андреевич, — её голос звучал спокойно, — вы знакомы с Яковом Платоновичем уже больше двух лет. Вместе расследовали не одно дело и не должны сомневаться, что он не способен хладнокровно обдумать и совершить подлое убийство своего бывшего противника на дуэли. Мне будет очень жаль, если я в вас разочаруюсь.       — Анна Викторовна, — с некоторой растерянностью в голосе заговорил Коробейников, — прошло уже три месяца, а его тело так и не обнаружили. Штабс-ротмистр приехал в Затонск, чтобы расследовать исчезновение начальника следственного отдела, но на самом деле он искал документы из сейфа Разумовского. Мне кажется, он тоже не верит, что Штольман жив.       — Антон Андреевич, вы уже как будто похоронили его? — произнесла Анна с ноткой негодования в голосе. — Вам повезло встретить порядочного и честного человека. Он многому научил вас и доверял вам.       Анна откинулась на спинку кресла и с грустью улыбнулась.       — Яков Платонович — прекрасный человек! А такие люди, к сожалению, не так часто встречаются в нашей жизни, как нам бы хотелось.