Часть 15 Перемены

      Яков Платонович проснулся от скрежета ключа в металлическом замке и сел на узкой койке. В камере царил полумрак, как это бывает ранним утром.       «Завтрак? Для него слишком рано».       Смутные предчувствия о надвигающихся изменениях в его положении, похоже, начинают сбываться. Его не вызывали на допрос уже несколько дней. Оно и к лучшему! Неприязнь между ним и следователем достигла такой степени, что, вероятно, не только он, но и следователь не стремился к новой встрече.       Чтобы как-то скоротать время между прогулками, завтраком, обедом и ужином, Яков Платонович буквально проглатывал одну за другой книги, которые по его просьбе приносил надзиратель из тюремной библиотеки. Читал без разбора: от Дюма переходил к Карамзину, от него к потрёпанному томику стихов Жуковского, к одам Державина — чтением пытаясь заполнить пустоту и тоску по привычной жизни.       Ожидание перемен, любых перемен, временами становилось мучительным. Заточение в тесной камере с зарешеченным окном стало для него настоящим испытанием. Потеряв свободу и с ней право распоряжаться своей жизнью, он спрашивал себя не «что я буду делать?», а «что со мной будут делать?». И так каждый день. Камера превратилась в мрачный ящик. Исчезло всё обычное и привычное, всё близкое и понятное. Жизнь среди тишины, к которой он прислушивался, овладела им, проникла в его ум и душу. Все дни, длинные, серые, утомительные в своей праздности, были похожи на сны без сновидений. День походил на день, неделя на неделю. Они накладывались друг на друга, как фотографические пластины с неудачным мутным изображением.              — Вставайте! Одеваетесь! Вещи с собой! — в камеру вошёл жандармский вахмистр.       «Что со мной собираются сделать? Что?» — спрашивал себя Штольман, заканчивая несложный туалет. «Вещи с собой» — он покидает Шпалерную? За несколько месяцев одиночества реальность стушевалась, возможное и невозможное временами странно перемещались. Иногда у него появлялась робкая надежда, что за пределами Дома предварительного заключения всё же произошли события, которые в корне повлияют на его положение, и тогда освобождение и возвращение к обычной жизни казалось возможным.              Он быстро оделся и собрал в саквояж те немногие вещи, которые взял из своей квартиры после встречи с Варфоломеевым.       В сопровождении двух жандармов Яков Платонович спустился по лестнице и оказался перед знакомыми железными воротами. За ними его ожидал закрытый тюремный экипаж. Через некоторое время карета повернула вправо. Неподвижно сидящему в тесном пространстве Якову Платоновичу минуты казались часами. Наконец остановились. В распахнутую дверцу ворвалось:       — Выходи!       Яков Платонович выбрался из темного экипажа, щурясь от яркого солнца, огляделся по сторонам. Окруженный несколькими жандармами, он спустился к небольшой пристани, к которой пришвартовалось небольшое суденышко, подошёл к сходням и остановился.       — Что встал, проходи! — грубый окрик и толчок в спину.       «Однако», — стиснув зубы от осознания собственного бессилия, он поднялся на палубу.       Его сразу же заставили спуститься в небольшую каюту, окна в которой закрывали плотные из серого холста занавески, и указали на скамейку. Уже другие жандармы устроились напротив. Он заметил, что еще несколько жандармов поднялись на палубу вслед за ним и остались наверху. Их голоса доносились до закрытой каюты              И всё-таки Шлиссельбургская крепость, где ему предстоит провести дни, месяцы, а может, годы. Варфоломеев, как всегда, верен своему слову. Яков Платонович усмехнулся. Было бы глупо надеяться, что «темницы рухнут, и свобода встретит радостно у входа».              А пароход всё продолжал свой путь, унося с собой надежду на возвращение к прежней жизни в шумном и многолюдном Петербурге, с его оживлёнными весенними проспектами и лицами горожан. Яков Платонович много лет жил один, но, как оказалось, ему необходимо было ощущать себя частью общества, где люди заняты своими повседневными делами и заботами.              Через несколько утомительных часов пароход, известив о своём приближении несколькими короткими и протяжными гудками, пришвартовался, слегка дрогнув корпусом напоследок. Жандармы встали с сиденья. Один из них приказал Штольману:       — Давай наверх!       На палубе раздался громкий начальственный бас:       — Вахмистр, веди своего арестанта к полковнику Гангардту. И поторопись, а то уйдём без тебя.        Не оглядываясь, Яков Платонович с причала ступил на землю и оказался перед белыми стенами из известняка. Наверху, на высоком шпиле, сверкал золотой ключ. Сомнений не осталось — Шлиссельбург!       — Вход через Государеву башню, — подсказал голос, до странности знакомый, из прошлой жизни. Штольман немного удивился, но не оглянулся. Зачем? Показалось!       Двуглавый орёл распустил крылья перед входом в квадратную башню, олицетворяя принадлежность крепости Российской империи, а наполовину стёртая надпись гласила: «Государева»… Он шагнул в двери, которые распахнул перед ним жандарм, охраняющий вход. Оказавшись в полутёмном проходе с выбеленными стенами, который вёл в глубь крепости, он остановился. За его спиной раздались приближающиеся шаги.       — Яков Платонович, только не оборачивайтесь, нам запрещено разговаривать с арестантами, — жандарм, который сопровождал его, подошёл ближе. — Это я, Ульяшин. В Петербурге, в Отдельном корпусе жандармов теперь служу.       — Только одно: как Анна? — выдохнул с охватившим волнением Штольман.       — С Анной Викторовной всё в порядке, — вполголоса торопливо проговорил Ульяшин. — Вы ступайте вперёд, Яков Платонович… Нельзя нам останавливаться… Она в Петербурге. Господин Миронов, её дядя, женился. На свадьбу приехала.       — Она знает обо мне? — Яков Платонович не смог удержаться от вопроса, хотя уже предполагал, каким будет ответ.       — Нет, — успел сказать Ульяшин прежде, чем они подошли ко второй двери, у которой стоял нижний жандармский чин.       Яков Платонович вышел в открытую дверь и, невольно прищурив глаза, остановился в нерешительности, осматриваясь вокруг.       — Нам туда, — указал Ульяшин на белое двухэтажное здание.       Штольман задержал взгляд на нескольких славных белых домиках с небольшими садиками слева от них. Вдалеке белела церковь с золотым крестом. Зеленые лужайки. «Деревенская идиллия, что-то вроде дачного местечка», — пронеслось в сознании.       — Ожидайте, — произнес щеголеватый жандармский офицер, остановив Ульяшина и Штольмана перед массивной дубовой дверью, которая вела в кабинет коменданта Шлиссельбургской крепости Ивана Ивановича Гангардта.       Получив от Ульяшина пакет, запечатанный сургучными печатями, офицер скрылся за дверью. Спустя несколько минут дверь открылась, и, выходя, офицер молча кивнул Штольману.       Сделав несколько шагов, Яков Платонович остановился и окинул взглядом просторную комнату. Его взгляд задержался на обитом чёрной кожей диване у стены, двух вместительных шкафах, сейфе в углу и на серьёзном взгляде бородатого гиганта-императора, который, казалось, смотрел на него с портрета в простенке между окнами, словно говоря: «Ну что, братец, попался! Ответишь за свои злодеяния!» Почувствовав на себе чей-то взгляд, он посмотрел на жандармского полковника, который сидел за письменным столом. Комендант отложил в сторону, вероятно, его сопроводительные документы. Лицо с высоким и чистым лбом было мужественным и красивым, а ухоженная серебряная бородка придавала ему благородный вид.       — Оставить надворного советника Якова Платоновича в заключении в Шлиссельбургской крепости впредь до особого распоряжения, — глаза из-под четко очерченных надбровных дуг рассматривали его с любопытством. — Собственный приказ министра внутренних дел. Добро пожаловать в казематы, Яков Платонович.       Полковник поднялся из-за стола. Штольман обратил внимание на его осанистую фигуру выше среднего роста с военной выправкой.       — В ваших сопроводительных документах не указано, за какой проступок мы удостоены чести принимать вас, господин Штольман, — с лёгкой насмешкой в прищуренных глазах произнёс полковник. — Но если вы считаете, что вы первый, кого отправили сюда без суда, то ошибаетесь. Как вам, очевидно, известно, здесь отбывали наказание самые колоритные личности. При императоре Павле сюда попадали за плохое поведение, карточные игры, несоблюдение дисциплины и грубость по отношению к начальству. Отбывали в крепости наказание и фальшивомонетчики и карточные шулера. Довелось побывать в крепости и, пожалуй, самому богатому шляхтичу нашего времени — пану Потоцкому. И условия пребывания у всех были разные. Проштрафившихся офицеров обычно кормили из солдатского котла, а вот поляку Потоцкому в камеру несли блюда из телятины, цыплят, рыбы. Баловал он себя и кофе со сливками, лимонами, вареньем, ягодами, фруктами. Алкоголь: вино, водка, коньяк — в лучшем виде. Скрашивал свой досуг сигарами, игральными картами. Пол в его тюремной камере закрывали ковры, решетку на окне — шторы. Темные стены камеры по его желанию оклеили обоями. Свой холеный зад он опускал не на тюремный табурет, а на обитое сафьяном кресло. А ведь злодей был из злодеев. Бил и морил голодом двух своих жён, разбойничал, много других злодейств на его совести. А дни окончил в Париже чуть более десяти лет назад. Но давайте вернёмся к вашей персоне, господин Штольман. Ни вам, ни мне не известно, сколько вам надлежит пробыть здесь. Условия вашего содержания на моё усмотрение, но вам запрещены: переписка с родными, свидания. На Шпалерной ваша одежда была при вас, а в крепости вам придётся носить арестантский халат, штаны из грубого сукна и белье из простого полотна. Вы не осуждённый преступник, поэтому вас будут кормить из солдатского котла. Вам дозволяются прогулки в сопровождении нижнего чина по крепости и пользование тюремной библиотекой. Насколько мне известно, в ней в настоящее время насчитывается больше двух тысяч книг.        Полковник молча прошелся по кабинету, поскрипывая до блеска начищенными сапогами, и остановился перед Яковом Платоновичем. Штольман догадался, что самое неприятное он оставил напоследок.        — По имени и на «вы» к вам буду обращаться только я и только в этом кабинете. Переступив его порог, вы станете «Двадцать седьмым». Все заключенные в крепости на время своего пребывания утрачивают свои имена. Нижние чины будут обращаться к вам на «ты». Примите это как данность. Яков Платонович, со временем вы в полной мере осознаете, что заключение в крепости — суровое наказание. Вас лишили друзей, семьи. Вы отрезаны от людей, живущих нормальной и обыденной жизнью. Из всей вселенной вам оставили двор крепости. Каждый день вас будут окружать жандармы с бесстрастными лицами. Общение с другими заключенными запрещено. В тюремном корпусе, куда вас отведут, находятся народовольцы. Условия их содержания строгие. Для их прогулок отведены специальные дворики. Допустим, что у них появится возможность пообщаться с вами, но узнав, что вы — чиновник департамента полиции, они с негодованием отвернутся от вас. Поверьте, это такая непримиримая, одержимая публика. На прощание — желаю вам с честью выдержать это испытание…       Якова Платоновича отвели в здание красного кирпича: два этажа, подслеповатые окна и две высокие трубы — ни дать ни взять небольшая фабрика. Внутри два этажа разделялись сеткой, натянутой между узкими бордюрами, которые в виде балконов протянулись вдоль ряда камер на верхнем этаже. Штольмана провели на втором этаже по узкому мосту, который соединял балконы правой и левой стороны.       «Мост вздохов» — вспомнил Яков Платонович мост, соединяющий дворец венецианских дожей и мрачную тюрьму. В Венеции ему удалось побывать после окончания училища правоведения.       Как только дверь в камеру за жандармом захлопнулась, Яков Платонович лёг на кровать и долго лежал не двигаясь, тупо и пристально глядя в светло-серый потолок. В душе была пустота. Ни мыслей, ни воспоминаний, ни чувств, ни раздражения. Нахлынуло что-то тёмное, равнодушное.       Легкий шорох у двери — двадцать седьмой номер догадался, что жандарм заглянул в смотровое стекло двери, и быстро закрыл его задвижкой.

***

      — Всё, что связано с исчезновением Якова Платоновича, таинственно и непонятно. Меня иногда охватывает ощущение какой-то тайны, а ночью я вижу сны, такие яркие, что утром приходится убеждать себя: это всего лишь грёзы…       — Вы, Анна Викторовна, всё принимаете слишком близко к сердцу, — заметил Павел Сергеевич, остановившись у парапета, который ограждал причал.       Анна проследила за его взглядом, устремлённым на судёнышко, отчаливающее от причала.       — Вы не дослушали, Павел Сергеевич, — произнесла она с легкой укоризной. — Я часто вижу причал и темную синеву воды в Неве. А прошлой ночью мне приснилась старая древняя крепость.       Анна замолчала, заметив, что Павел Сергеевич смотрит на неё с нескрываемым удивлением и вниманием, слегка приподняв брови.       — Да-да, крепость, — уверенно повторила она и, не в силах сдержать волнение, заговорила сдавленным голосом: — Я видела человека, похожего на Якова Платоновича, который был заперт в каменном мешке, отчётливо слышала его тихий стон, словно он задыхался за каменными стенами. А потом — эти цепи, кандалы…       — Помилуйте, Анна Викторовна, цепи, кандалы, стоны. Это уже слишком. Может, стоит вам согласиться на великодушное приглашение вашего дядюшки и Зинаиды Петровны? Отправляйтесь с ними в Ниццу, Неаполь, Венецию.       — Вы, Павел Сергеевич, тоже считаете меня экзальтированной барышней с расстроенными нервами?       Но красноречивый взгляд серых глаз говорил об обратном. А улыбка на побледневшем и похудевшем лице опровергала слова Анны.       — Вы — Сивилла! — изучающий взгляд штабс-ротмистра Шилова прошелся от высокой причёски пушистых каштановых волос, обежал восхитительные выпуклости и остановился на выглядывающих из-под тёмно-синей юбки туфельках Анны.       Они уже около двух часов гуляли по Английской набережной после ужина, наслаждаясь тёплым вечером и любуясь неторопливым течением Невы. Солнце скрылось за горизонтом. Наступило время, когда люди и здания теряют свои тени. Надвигалась таинственная и завораживающая белая петербургская ночь, полная загадок и волнующих ощущений.       — Да, это ваш дар, о котором мне рассказывали в Затонске.       — Вы, разумеется, не поверили, — лукаво усмехнулась Анна       — Нет, отчего же! — невозмутимо возразил штабс-ротмистр. — Я уверен, что всё объясняется гораздо проще. У вас есть дар понимания человеческой природы и скрытых мотивов. Это помогает вам предсказывать развитие отношений между людьми.       Павел Сергеевич машинально освободил руку из-под чёрной повязки, которая поддерживала его правую руку, и схватился за изящную чугунную ограду набережной. Анна уверенным движением вернула руку в чёрную повязку.       — Ваша рука должна быть в повязке, — строго заметила она. — Доктор запретил любые нагрузки для неё. Павел Сергеевич, вечером вы будете метаться из-за боли в плече.       Нахмурившись, она покачала головой и непререкаемым тоном напомнила:       — Кроме того, доктор запретил вам принимать настойку опия на ночь. Вам придётся засыпать без неё.       — Вы очень строгая сиделка, Анна Викторовна. Но я всё же не жалею, что Елена без моего ведома послала за вами Ульяшина, как только меня, раненого и беспомощного, привезли к ней из Ревеля.       — Павел Сергеевич, ваше душевное состояние оставляло желать лучшего. Вы совсем пали духом из-за того, что упустили Лассаля. Вот она и решила, что моё присутствие немного поднимет вам настроение.       Анна, поправив повязку, облокотилась на камень набережной и глубоко вздохнула. Некоторое время они молча стояли рядом.       — Вы когда-нибудь любили, Павел Сергеевич? — неожиданно спросила Анна, подняв голову.       — Да, любил, но не хотел бы обсуждать это с вами, — нахмурился Шилов.       — Вам причинили боль! — Анна с грустью взглянула на него. — Не ответили на ваше чувство!       — О, нет! — с сарказмом ответил он. — Это была лишь игра, фарс!       Он встряхнул головой, словно отгоняя нахлынувшие воспоминания, и уже более спокойным голосом произнёс:       — Как бы я ни думал о… Я не хочу произносить это вслух.       — Простите мою бестактность, Павел Сергеевич!       — Не корите себя. Всё уже в прошлом.