Часть 17 Неожиданные решения 2 часть

      Полковник Гангардт и надворный советник Штольман неторопливо направились по широкой протоптанной тропе к берегу Ладоги, миновали причал и спустились к кромке воды.       Беспокойство, охватившее Якова Платоновича в первые минуты встречи с комендантом, постепенно улеглось. Он уже спокойно ждал, когда полковник заговорит первым. Присутствие рядом с собой корректного и уравновешенного человека — а только таким он знал этого жандармского офицера — позволило ему наслаждаться прозрачным хрусталем августовского дня, едва слышным шумом набегающих волн, видом темно-синего, напоминающего сапфир, простора Ладоги, застывших рыбачьих лодок, разбросанных по водной глади. Он с удовольствием вдыхал полной грудью тончайшую водяную пыль, которую доносили порывы ветра. Трава вдоль тропы местами уже пожухла, побурела, облетели некоторые цветы. Чувствовалось наступление ранней северной осени, налагающей на всё покорно грустный меланхолический оттенок. Осень шествовала незаметно, сбрасывая с себя затканный цветами летний сарафан и примеривая серые одежды осени.       — Как же повезло Шлиссельбургской крепости с интересными узницами, Яков Платонович! — наконец, заговорил полковник, остановившись у самой воды. — Я не имею в виду женщин-террористок, участниц «Народной воли». Готовность этих дам пойти на убийство настолько противоречит здравому смыслу и мирозданию, что их помыслы невозможно понять. Никакие слова о том, что все их устремления направлены для блага угнетаемого народа, не могут служить оправданием для совершённых ими преступлений. Самой природой женщине предначертано дарить новую жизнь. Я имею в виду совершенно других пленниц судьбы, которые побывали в крепости. Вот взять, например, Евдокию Лопухину — первую жену Петра I, единственную законную царицу.       Штольман, не скрывая удивления, резко повернулся к коменданту. Это было весьма неожиданное начало разговора, ради которого они покинули крепость.        Среднего роста, с красивым лицом, небольшой бородкой, оттеняющей бледность матовых щёк, полковник был олицетворением такта, воспитания. Глядя на него, Яков Платонович подумал, что он мог бы носить не только синий с аксельбантами жандармский мундир, очевидно, ему больше подошёл черный фрак дипломата или расшитый золотым позументом мундир придворного сановника высшего ранга.       Комендант, вероятно, заметил его реакцию. Усмехнувшись уголками губ, он продолжал:       — Должен признаться, не считаю русской царицей скавронскую прачку, которую фельдмаршал Шереметев нашёл в объятиях пьяного солдата под телегой и привёл в свою палатку для постельных утех, а через несколько дней вынужден был уступить счастливому баловню судьбы, Алексашке Меншикову, который в свою очередь однажды поздним вечером за чаркой водки в порыве великодушия подарил её «Мин херцу». Так вот эта прачка и приказала после кончины Петра перевести Евдокию Лопухину из Ладожского монастыря, где условия её содержания и так были весьма строгие и суровые, в нашу крепость и заточить в секретный дом цитадели. Неуверенно себя чувствовала «друг милый Екатеринушка» на троне-то российском. Первая жена Петра для неё была, несомненно, соперницей.       — Господин комендант, насколько мне известно, это были не самые тяжёлые страницы в истории жизни бывшей царицы, — возразил Яков Платонович. — Вам, должно быть, известно, что её наказали кнутом за то, что позволила себе любить, будучи уже отвергнутой мужем, и заставили смотреть, как умирал в страшных муках её любовник Степан Глебов, посаженный на кол.       — Крут-крут был, однако, Пётр, — утвердительно кивнул полковник Гангардт. — А ведь, вот что удивительно, Анне Монс — кукуйской царице сошла с рук её измена царю. Из своего сердца вырвал, а не тронул. А почему? А всё потому что — из породы коварных, хитрых, обольстительных. Вот встретится такая на пути и сломает жизнь — почём зря! Не приведи господь такой увлечься. Что думаете по этому поводу, Яков Платонович?       — К чему вы клоните, господин комендант? — насторожился Штольман       — А давайте-ка вернёмся на тропинку и обойдем крепость, — не отвечая, невозмутимо предложил полковник. — День-то какой! Вот-вот дожди зарядят. По всем приметам, осень ранняя нас ждет.       Они вернулись на тропинку и зашагали вдоль мощных стен крепости. В молчании прошли мимо Мельничной и Королевской башен.       — В крепость два дня назад доставили одну особу, — неожиданно сообщил комендант без предисловий. — Её поместили в цитадель, в ту самую камеру, где в начале прошлого века в течение двух лет томилась царица Евдокия Лопухина. Однако, если царственную бабушку освободил юный император Пётр II, то у этой узницы, судя по всему, перспективы не столь радужные.       Яков Платонович невольно замедлил шаг. Слова коменданта всколыхнули недобрые предчувствия.       — Вот вы и насторожились, — заметил жандармский полковник, искоса взглянув на него. — Должно быть, догадались о ком идёт речь. Не буду вас долго томить, господин Штольман. Известная вам, бывшая фрейлина императрицы Марии Федоровны доставлена в крепость, где ей надлежит находиться в ожидании самого сурового приговора.       — Нина Аркадьевна Нежинская в крепости?       — Не ошиблись вы! — подтвердил комендант. — Я внимательно изучил сопроводительные документы сразу после её прибытия. Признание самой дамы и показания других свидетелей доказывают её причастность к убийствам, краже секретных документов и шпионажу в пользу Великобритании. Она не останавливалась ни перед чем, чтобы достичь своих злонамеренных целей.       Комендант Гангардт резко остановился и, не сводя пристального взгляда с мрачного лица Якова Платоновича, договорил:        — Сам государь император всемилостивейше разрешил ей свидание с вами, господин Штольман. Завтра в моём кабинете состоится ваша встреча.       

***

      «Вспомни, ты ведь любил меня!» — напомнила Нина с упрямой настойчивостью, которая должна была достучаться до его былой любви к ней.        А он смотрел на заметно постаревшую за несколько месяцев следствия женщину с потухшим взглядом в чёрном бесформенном платье узницы, и ничего, кроме острой жалости, не всколыхнулось в его душе. Однако ему не хватило духу сразу отказать ей. А ведь его малодушие сделает его отказ ещё более жестоким при следующей встрече. Нина вышла из кабинета коменданта, уверенная, что ей удалось его уговорить.       Если посмотреть непредвзято, со стороны, на всю историю их отношений, нужно признать, что она всегда первая проявляла инициативу и с завидным упорством добивалась своего.       Яков Платонович, стараясь унять волнение, неторопливо прошёлся по камере. Остановился у небольшого столика и, машинально собрав книги, аккуратно поставил их на одну из двух полок на стене. Затем подошёл к окну и распахнул форточку настежь. Вдохнув полной грудью свежий воздух, нагретый за день солнцем, задержал взгляд на фасаде храма в центре плаца.       Обвенчаться с Ниной, солгать перед святыми ликами — это было выше его сил. Он не считал себя добрым христианином: атеистические сомнения часто посещали его. Нет, не мог он пойти на такой шаг даже ради ни в чём не повинного ребёнка. Перед алтарём он будет стоять только со своей Анной. После ночи в гостинице уже считал её своей женой перед Богом. И не имеет значения, когда выйдет из крепости, если она ждёт его, — а он в этом не сомневался — они обвенчаются. Это его долг — долг порядочного человека, долг чести. Даже не в этом дело — он уже не представляет свою дальнейшую жизнь без этой девушки. В Затонске ещё одолевали сомнения в возможность брака с ней. Смущала большая разница в возрасте, противодействие родителей Анны, да и не было полной уверенности в её любви. Но теперь все эти мысли остались в прошлом. Как бы ни сложилась его дальнейшая судьба, даже формальный брак с Нежинской, пусть на час, день или неделю, станет предательством его любви к Ане.       «Приговор высшего суда — самое страшное наказание», — кажется, именно так она сказала ему когда-то.       Яков Платонович улыбнулся, вспомнив, как после окончания расследования убийства одной из девушек из заведения Маман они гуляли по морозному парку в Затонске. Анна, раскрасневшаяся от холода, с лукавой улыбкой на лице, была особенно хороша в тот день. Он тогда вполуха слушал её, любуясь очаровательной затонской барышней с загадочными способностями медиума.       «Никогда, Яков Платонович, вы не научитесь видеть то, что не способны принять», — добавила она тогда с интонацией строгой наставницы.       А он уже тонул в бездонных голубых озёрах и уже не сомневался, что обязательно придёт время, когда он поверит в существование духов, таких же своенравных, неподвластных и упрямых, как и сама Анна Викторовна       « Остаётся сын Нины?» — Яков Платонович тяжело вздохнул. Он обязательно сделает всё возможное для этого ребёнка.       После того глупого проигрыша в карты его финансовое положение сильно ухудшилось. Чтобы отдать долг Нежинской, ему пришлось продать большую квартиру родителей. Но благодаря банковскому счёту и небольшому, но стабильному доходу от ценных бумаг, оставленных ему отцом, он сможет обеспечить мальчику достойное будущее.       Конечно, сохранить капитал Нежинской для её сына не удастся. Яков Платонович с досадой подумал, что если бы он принял предложение Нины, то ему пришлось бы распоряжаться её состоянием, нажитым сомнительным путём. Однажды, в порыве несвойственной ей откровенности, Нежинская рассказала о своих небогатых родителях. Богатой наследницей она явно не была.       Ему вспомнилось, как Нина повела себя в истории с его карточным проигрышем. Она путем обмана завладела тогда его деньгами и знала, что из-за этой крупной суммы Лассаль убил поляка-курьера.       «Нина, Нина!» — Яков Платонович рухнул на кровать, завёл руки за голову и закрыл глаза. Охватила волна самых противоречивых чувств к этой женщине, которую он тоже когда-то любил. А ведь влечение Нины к нему с первых дней отдавало привкусом предательства. И всё же он постепенно отмёл всё плохое и постыдное, что было между ними. Было же и хорошее?       Он оживил в памяти тот летний вечер, когда познакомился с ней.              — Признайся, Яков, тебе льстит внимание этой дамы, — посмеиваясь, шепнул ему приятель, заметив взгляды, бросаемые фрейлиной Нежинской на элегантного и стройного надворного советника на званном вечере.       Он лишь усмехнулся, не ответив. Его взгляд то и дело останавливался на фрейлине Нежинской.       За ужином они оказались по странной прихоти судьбы рядом за столом. С капризной улыбкой она закидала его градом вопросов о его службе, общих знакомых. Он отвечал односложно, ловя взгляды кокетливо прищуренных глаз фрейлины, и старался быть галантным собеседником, ухаживая за ней за столом. Нина была знакома со всеми, кто присутствовал на этом вечере у друга Якова. Иногда он с трудом удерживался, чтобы не рассмеяться от ее едких, остроумных характеристик, которыми она награждала присутствующих. Не удержался и заметил, что не хотел бы оказаться мишенью для ее острот. Смеясь, Нина шуточным тоном объявила, что может сказать господину Штольману прямо в глаза, что думает о нём. И тут же охарактеризовала его как недоверчивого, самолюбивого и азартного человека. Ее проницательность настолько изумила его, что он на какое-то время растерялся.       Заметив его замешательство, она прибавила интригующе, вполголоса: «А еще вы, Яков Платонович, пользуетесь большим успехом у женщин!» И с усмешкой задержала на нём взгляд, в котором он не мог не заметить поощрительного призыва опытной и уверенной в себе женщины.       Не сговариваясь, они вместе покинули гостеприимный дом и оказались перед подъездом на оживлённом по-вечернему Литейном проспекте. К подъезду подали легкий щеголеватый экипаж фрейлины, запряжённый парой лошадей.       Он хотел неспешно пройтись до своей квартиры, не сомневаясь, что его мысли еще какое-то время будут возвращаться к увиденному и услышанному в течение вечера, но Нина остановила его непринужденным жестом, показывая на затянутое дождевыми тучами небо.       — Яков Платонович, я с удовольствием подвезу вас, — предложила она. — Дождь вот-вот начнётся.       С изящной, полной женственности грацией она поправила выбившуюся из-под полей шляпы вьющуюся прядь волос и подала ему руку, чтобы подняться в экипаж. Поскольку небольшое мягкое сиденье явно было предназначено для одного человека, они оказались тесно прижаты друг к другу. Сквозь шелковистую ткань он ощутил тепло женского тела и дыхание её маленькой груди.       — Так вот вы где живёте, — произнесла она, с интересом рассматривая солидный доходный дом Неклюдова на Потемкинской улице. И неожиданно обратилась к нему:       — Ах, Яков Платонович, Яков Платонович! Могли бы догадаться, что мне не терпится увидеть, как вы живёте!       И добавила капризным голосом:        — Пригласите-ка меня на чай!       В её прищуренных глазах вспыхнули озорные огоньки. Слегка ошалевший от столь стремительно развивающихся событий, он молча спрыгнул на тротуар и, пряча улыбку, подал даме руку.       Когда они вошли в гостиную, из-за надвигающейся грозы в комнате было так темно, что ему пришлось зажечь лампу под шёлковым абажуром.       — Не нужно чая, — неожиданно сказала Нина. — Посидите рядом со мной. Как только дождь закончится, я покину вас.       — Он ещё только собирается, — усмехаясь, заметил он и уселся рядом с ней на диване. — Я вас не гоню, Нина Аркадьевна.       Блеснуло ослепительным зигзагом в потемневшем небе. Следом раздался оглушительный раскат грома. Нина невольно вздрогнула и прижалась к нему. Сквозь шелковистую ткань он ощутил трепет ее тела, дыхание груди. Кровь горячим потоком побежала по артериям и венам. Повинуясь охватившему желанию, он не стал сопротивляться соблазнительному зову. Руки заскользили по мягким очертаниям груди и бёдер, с каждым последующим движением всё настойчивее. Горячее тело прижалось к нему. Упрямый чувственный рот ответил на поцелуй подавленным стоном. Не желая сдерживать себя, он подхватил Нину на руки и шагнул навстречу жгучему желанию…

***

      Хрипло прозвучал гудок паровоза. Ему ответил рожок семафорного сторожа. С шумом, лязгом и визгом, громыхая на стыках и сверкая окнами, подъехал утренний поезд из столицы к вокзалу Гатчины.       Штабс-ротмистр Шилов потянулся, поднимаясь с мягкого дивана, и с трудом стряхнул остатки дремоты, которая охватила его, как только он устроился в вагоне первого класса в Петербурге. Глядя на переезды, будки, столбы, мелькание деревьев и опушек, под убаюкивающее покачивание рессор он задремал. Чтобы окончательно взбодриться, он решил не брать извозчика и направился к императорскому дворцу по аллеям Приората пешком — запас времени позволял ему прогуляться. Да и большого желания ждать своей очереди в приёмной Варфоломеева в томительной неизвестности он не испытывал.       На гнедых жеребцах, цокая копытами по щебёнке, его обогнали в темно-синих черкесках конвойные казаки из личной охраны царя. Под ногами заскрипел влажный гравий дорожки парка, как только он свернул на аллею, ведущую к императорскому дворцу. В парке Приората по-утреннему было пустынно. Огромные сосны, елочки с мохнатыми и приземистыми лапами, петровские дубы обступили его со всех сторон. Запахло мохом, папоротниками, грибами. Стук дятла, переклики мелких птиц в кронах деревьев сливались в лесную симфонию — пробудилось пернатое царство.       Павел миновал здание бывшего Гатчинского Игуменства, охотничий домик с высокими резными башенками на берегу живописного пруда. Перейдя дорогу, он оказался в английском парке с аккуратно подстриженными газонами, мраморными статуями и цветниками и по знакомой аллее направился к служебному входу Арсенального каре императорского дворца.       Ещё на подходе к дворцу он увидел, как по дорожке к озеру направляется государь-император в сопровождении своих младших детей — великой княжны Ольги Александровны и великого князя Михаила Александровича. В руках император держал лопату, а дети — маленькие лопатки. Его огромная, грузная фигура напоминала медведя, окружённого своими медвежатами.       Один из многочисленных охранников царской резиденции в Гатчине как-то посетовал в присутствии штабс-ротмистра, что их служба значительно осложнена из-за частых прогулок царя по лесу вместе с детьми, где государь-отец учил своих младших отпрысков разжигать костёр, печь яблоки на углях и правильно пересаживать молодые деревца.       — Господин Штольман женится на Нежинской? — переспросил Павел, словно не веря своим ушам. Он был явно сбит с толку и пробормотал вполголоса:       — Подумать только… А она живёт ожиданием…       — Вас это удивляет, господин штабс-ротмистр? — глаза полковника Варфоломеева сверкнули холодным стальным блеском, а на лице появилось жёсткое выражение. — Яков Платонович стрелялся из-за неё, пытался спасти от наказания, рисковал своей свободой и карьерой. В такой ситуации стать формально её мужем — это уже такая малость для него.       Полковник Варфоломеев встал из-за стола и подошёл к штабс-ротмистру, который стоял, вытянувшись. Смерив его взглядом с ног до головы, он спросил с явной неприязнью:       — К чему такой интерес?       — Ваше высокоблагородие, мне нет никакого дела до господина Штольмана и мадам Нежинской, — ответил штабс-ротмистр с холодком в голосе. — Более того, этот господин стал мне неприятен после того, что я узнал сегодня.       — Чем же вас так задела предполагаемая женитьба Штольмана? Возможно, здесь замешана женщина?       — Она не должна знать об этом, — растерянно произнёс Павел. — Это разобьёт её сердце.       — О ком вы говорите, штабс-ротмистр? — теряя терпение, повысил голос господин Варфоломеев.       — Анна Викторовна Миронова должна узнать о женитьбе господина Штольмана только из его уст. Он сам должен объяснить ей ситуацию.       — Вся информация, касающаяся надворного советника Штольмана, является секретной. О его местонахождении знает лишь ограниченный круг лиц. Вам это известно. К чему такая забота о душевном состоянии барышни Мироновой? Или у вас свой интерес? Предоставьте этому дамскому угоднику самому разбираться со своими дамами. И хватит об этом, черт возьми! Вам предстоит серьёзное задание. На карту поставлены интересы России. А вы всё о бабах! Лассаль обвел всех вокруг пальца и ускользнул с секретными разработками прямо у вас под носом. Ваша задача — во что бы то ни стало отыскать его след в Европе.       Полковник Варфоломеев неспешно прошёл по кабинету и остановился возле письменного стола, перед которым стояли два стула. Он сел на один из них и жестом предложил штабс-ротмистру занять другой, который находился напротив.       — Павел Сергеевич, перед вами трудная, почти невыполнимая задача, — бросив испытующий взгляд на подчинённого, уже спокойным тоном заговорил он. — Вам следует отыскать следы разработок химика Гордона Брауна. В Париже на первых порах вам окажут содействие наши люди из секретной службы посольства.       Господин Варфоломеев, тяжело вздохнув, выжидательно замолчал, словно раздумывая, и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.       — Я почти уверен, что вам одному это задание не по силам. Есть у меня одна мысль. Необходим второй человек, знающий повадки этого опасного авантюриста. Но с подходящей кандидатурой определённые сложности. Надеюсь, мне удастся их решить. Тогда к вам присоединится еще один секретный сотрудник. Вы с ним знакомы. Имя я его не называю. Это преждевременно… Собирайтесь в дорогу, Павел Сергеевич...       

***

             Ночную реальность, словно призраки, сменяли сновидения. Они повторялись и возникали в одном и том же порядке. Из глубины каменного мешка доносился зовущий голос Якова, его лицо едва проглядывало сквозь толщу высоких стен, а на плоский берег набегали волны.       Сонные видения пытались, как духи, подсказать, вразумить, а к утру после пробуждения охватывало чувство неудовлетворенности настоящим днём.       Анна приподнялась в кровати, огляделась и прислушалась. Хотя в доме царила сонная тишина, она была уверена, что Зинаида Петровна уже поднялась и в столовой на первом этаже накрывают стол к её раннему завтраку. Дядя, как обычно, отсыпается. Под утро до Анны донеслись его осторожные шаги по лестнице — Пётр Иванович обычно возвращался из клуба незадолго до рассвета. Перед дверью послышались чьи-то быстрые шаги и затихли. Анна поднялась и подошла к открытому окну.       Алый глаз показался над домом напротив, усмехнулся, плеснул золотом. Заиграл синий шёлк неба. Кроны деревьев и кустарников в саду вспыхнули изумрудами. Из раскрытого окна в комнату повеяло душистой прохладой, донеслась перекличка птиц. Синяя лазурь неба обещала ясный день.       Приведя себя в порядок и надев одно из платьев, приготовленных накануне горничной, Анна спустилась по лестнице на первый этаж и оказалась в одной из парадных комнат с желтым блестящим паркетом, с тёмно-вишнёвыми драпировками на дверях и окнах. Дорогая мягкая мебель, фортепиано, поблёскивающее чёрным изогнутым боком, ковры, бронзовые люстры и канделябры, малахитовые вазы и столики в углах, часы из матового серебра, картины в дорогих рамках. Каждой вещи было отведено место, чтобы она выглядела с самой выгодной стороны. Всё указывало на достаток богатого и солидного дома.       В саду за домом Анна дошла до большого цветника и остановилась, невольно залюбовавшись красотой астр, пунцовых роз, которые словно замерли в мечтательной неге, ярко-красными шапками георгинов и бархатцами, окаймляющими цветник, словно жёлто-пурпурная бахрома. Она присела на скамейку, решив провести время до завтрака в саду.       — Барышня, — окликнула ее через несколько минут подбежавшая молоденькая горничная Глаша, — а к вам с визитом господин Шилов              Павел Сергеевич стремительно спустился по лестнице и ещё издалека заметил Анну, которая сидела на скамейке. Он сразу понял по её позе, наклону головы и рассеянному взгляду, что она думает совсем не о нём. Хотя, с большой долей вероятности, он догадывался, кто безраздельно завладел её мыслями. Это осознание кольнуло его сердце неприятным холодом разочарования       — Анна Викторовна, покорнейше прошу простить меня за столь ранний визит.       — Ничего страшного, Павел Сергеевич! — произнесла она с приветливой улыбкой. — Может, останетесь на завтрак? Вы же знаете, что мой дядя всегда рад видеть вас. Но у вас такой странный вид! Что-то случилось? Да вы присаживайтесь!       — К сожалению, я вынужден отказаться от вашего приглашения, — усевшись на скамейку рядом с девушкой, произнёс он с рассеянным видом, казалось, его мысли витали где-то далеко. — А ведь сегодня мы с вами расстаёмся, Анна Викторовна, — с глубокой грустью произнёс он. — Через три часа у меня поезд до Варшавы, а дальше — Париж. Я не мог уехать, не попрощавшись с вами. Вперёд не загадываю, но не думаю, что судьба подарит нам ещё одну встречу.      — Так неожиданно! — голос Анны дрогнул.       — Что поделать! Служба!       — Я хотела посоветоваться с вами, Павел Сергеевич! — произнесла она с некоторой нерешительностью, но затем добавила:       — Но, вероятно, не стоит нагружать вас грузом своих забот перед дальней дорогой.       — Бросьте, Анна Викторовна, церемонии! — запротестовал Павел с горячностью. — Я всегда рад вас выслушать и помогу, чем смогу.       — Я даже не знаю, с кем мне ещё, кроме вас, посоветоваться. Зинаида Петровна всегда рада меня выслушать, но она не знакома с Яковом Платоновичем. А дядя всегда занят собой, а в последнее время, я в этом уже нисколько не сомневаюсь, считает, что мне уже пора забыть господина Штольмана.       Тень промелькнула на лице Павла при последних словах Анны. Его губы дрогнули, словно его охватили внезапные сомнения. Он хотел успокоить её, вселить в неё надежду, но в тот же миг засомневался, опасаясь, что только усугубит её переживания. Проклиная необходимость хранить служебную тайну, он предпочел промолчать.       — Павел Сергеевич, я долго думала, но теперь уверена, что мне следует подать прошение в департамент полиции с просьбой возобновить поиски Якова Платоновича.       — Разумеется, вы можете подать прошение, — согласился Павел. — Я даже советую подать сразу на имя директора департамента полиции господина Дурново. Но пока идет рассмотрение прошения, суд да дело, может, не стоит жить одним ожиданием. Анна Викторовна, вы должны заняться своей жизнью, оставить на время прошлое в прошлом. Это прозвучит банально, но время лечит! Не стоит погружаться и дальше в отчаяние, жизнь для вас продолжается. Ваша сердечная рана со временем затянется, и в вашей душе произойдёт перемена. Не утверждаю, что вы забудете господина Штольмана. Зачем же жить, если не позволять жизни менять нас…       Павел вдруг запнулся и умолк. Когда он повернулся к Анне, первое, что он увидел: были большие синие глаза, которые с изумлением смотрели на него.       Внезапно для себя и для неё, подчинившись сильному желанию, он уверенно обхватил ладонями её нежное лицо и припал к приоткрытым губам долгим нежным поцелуем.       Анна на мгновение растерялась от жара трепетных и в тоже время требовательных губ — это было так неожиданно! Она слегка отстранилась и опустила голову.       — Простите... мой... порыв, — срывающимся и глухим голосом произнес Павел. — Мне необходимо что-то, чтобы всегда помнить вас…       Он резко поднялся.       — Прощайте, Анна Викторовна! Храни вас Бог!