Часть 19 Кукушонок

             Внезапный порыв ветра качнул дерево за окном. В комнату проник резкий царапающий звук — тяжёлая ветка хлестнула по стеклу. Всколыхнулись гардины. Расплылись очертания мебели в комнате. Холодное дуновение коснулось лица Анны. Ощутимый толчок в солнечное сплетение заставил её невольно вздрогнуть. Запах лазарета, страданий, крови окутал её. Донёсся отдаленный грохот орудий. Фотография в руках задрожала. Анна в замешательстве взглянула на неё       Красивая брюнетка в строгом темном платье, с белой косынкой на голове и в белом фартуке с красным крестом на груди ожила на фотографии. Она уже не сидела в непринуждённой позе, облокотившись на руку, а лежала в беспамятстве на узкой больничной койке.       «Пить!» — прошептали запекшиеся и потрескавшиеся губы. Закрытые глаза и бледное, словно восковое, лицо. Больная тяжело дышала.       Мимо неё прошёл санитар, но даже не взглянул на неё! Из дальнего угла поднялся солдат, измождённый, с перевязанной головой, и медленными, шаркающими шагами подошёл к ней. Приговаривая: «Пей, сестрица! Пей, милая!» — он приподнял её голову и поднёс к губам металлическую кружку…       — Анна Викторовна, Анечка!       Анна вздрогнула.       — Что с вами, дорогая? — спросила Наталья Павловна, пристально разглядывая её. В ее голосе явно прозвучала тревога.       В полутемной комнате мерно тикали часы, потрескивали горящие поленья в камине, подрагивали стекла под порывами ветра.        — Эта… эта дама… она умерла? — с дрожью в голосе спросила Анна.       — Вы ничего не знаете о ней? — удивилась баронесса фон Берг. — Не узнали её на фотографии?       Анна молча покачала головой.       — Она покинула этот мир незадолго до окончания русско-турецкой войны, — грустная тень набежала на лицо Натальи Павловны. — Заразилась сыпным тифом, когда ухаживала за ранеными на Балканах. Должно быть, в то время вы только поступили в гимназию и не могли читать газет, где писали о ней. Это моя подруга Юлия Варпаховская. Мы учились с ней в Одесском институте благородных девиц.       Баронесса, протянув руку, взяла фотографию из рук девушки. Несколько секунд она молча рассматривала портрет, а затем вернула на секретер, где он находился до этого.       — Расскажите мне о вашей подруге, Наталья Павловна, пожалуйста! — попросила Анна.       — Дорогая моя, а вы не хотите узнать, что мне удалось выяснить о господине Штольмане? — с удивлением спросила баронесса, устраиваясь в кресле у камина и кивком головы предлагая девушке занять другое кресло рядом с ней.       — Наталья Павловна, сегодня я как только увидела вас, то по вашему взгляду сразу поняла, что и вы потерпели неудачу, пытаясь навести справки о Якове Платоновиче, — грустно улыбнулась Анна, направляясь к креслу. — Должна признаться, что я иногда, как и мой дядя, тоже начинаю думать, что его нет среди живых. Прошло десять месяцев после его исчезновения. Но какая-то часть меня всё ещё отказывается верить в это. И тогда, вопреки здравому смыслу, я продолжаю ждать и надеяться.       Баронесса взяла в руки кочергу и осторожно пошевелила горящие дрова в камине.       — Не совсем так, — заговорила она уклончиво, после того как поставила кочергу на поставку и бросила на девушку короткий взгляд. — Аннушка, позвольте мне называть вас так на правах старшего друга. Мы с господином Дурново довольно коротко знакомы. Накануне мне удалось поговорить с ним в департаменте полиции. Как оказалось, он хорошо знает надворного советника Штольмана. Вы правы в одном: в этом деле много неясного и запутанного.       Анна заметила, что баронесса тщательно подбирает слова, рассказывая о встрече в полицейском департаменте.       — После разговора с Петром Николаевичем у меня сложилось впечатление, что он что-то скрывает, — продолжала Наталья Павловна. — Я совершенно убеждена, что вам не стоит отчаиваться и терять надежду.       — Вы говорите так, чтобы меня утешить! — недоверчиво заметила Анна.       — Моя дорогая, в любом деле важно быть честной не только с другими, но и с собой. Я лишь хочу сказать, что вам нужно набраться терпения.       Баронесса произнесла эти слова, стараясь не встречаться взглядом с ней. Анна заподозрила, что Наталья Павловна не была с ней полностью откровенна.       — Так вы хотите, чтобы я рассказала вам о своей подруге? — после небольшой паузы спросила баронесса с самым невозмутимым видом. — Что-то мне подсказывает, что вы непременно должны узнать её историю.       По короткому взгляду, который Наталья Павловна бросила на неё, и по интонациям в её голосе Анна поняла, что она больше не хочет говорить о своём визите в полицейский департамент.       — Да, я уверена, что судьба этой дамы была удивительной. А ещё… — Анна внезапно остановилась и замолчала. После небольшой паузы она попросила уже уверенным тоном:       — Вы расскажете о ней, Наталья Павловна? Пожалуйста!       — После Одесского института благородных девиц судьба разлучила нас с Юлией, — заговорила Наталья Павловна, откинувшись на спинку кресла и повернув голову к пылающему огню в камине. — Я вышла замуж за барона фон Берга и уехала в Петербург. А она вышла замуж за Ипполита Вревского и отправилась с ним на Кавказ, где всё ещё продолжалась война с горцами. Этот сорокатрёхлетний блестящий офицер, храбрый генерал и друг Лермонтова, пленил сердце девятнадцатилетней девушки. Всякий тогда, глядя на них, решил бы, что жизнь улыбнулась моей подруге. Но эта улыбка оказалась хуже слёз. Женское счастье прошло мимо Юлии. Не прошло и года после их свадьбы, как Иполлита Вревского смертельно ранили при штурме аула Китури. Он умер на руках своей юной жены. Похоронив его, Юлия переехала с Кавказа в Петербург.       Должна сказать, mа chere, что у барона Вревского, как и у многих офицеров, которым долго пришлось служить на Кавказе, до брака с Юлией была гражданская жена — черкешенка. Она умерла ещё до его женитьбы на моей дорогой подруге, оставив ему троих детей.       В Петербурге баронесса Вревская сразу же принялась хлопотать о присвоении незаконнорождённым детям своего мужа фамилии и титула их отца. Устроила всех в привилегированные учебные заведения столицы.       Юлия была красавицей с нежным и кротким сердцем. А добра — бесконечно! Глядя на нее, Анна, мне всегда хотелось, чтобы в нашем холодном и высокомерном свете было побольше таких женщин. Дамы ей завидовали, а сколько мужчин были увлечены ею. Её считал своим другом Виктор Гюго. Моей подругой восхищались художники Айвазовский и Верещагин. Иван Сергеевич Тургенев в одно время совсем потерял голову из-за неё. Императрица Мария Александровна пожелала видеть вдову барона Вревского среди своих фрейлин. Но светская и придворная жизнь через несколько лет стала тяготить Юлию. Ее беспокойная душа требовала большего. Когда началась русско-турецкая война, Юлия, не раздумывая, сразу же решила отправиться в истерзанную турками Болгарию. Она продала своё орловское имение и на вырученные деньги организовала санитарный отряд. Сама же отправилась рядовой сестрой милосердия. В военных лазаретах не сторонилась самой тяжёлой и грязной работы. Аннушка, приходится признавать, что достойнейшие из нас не всегда получают то, что заслужили. Юлия Вревская ушла из жизни в расцвете лет. А ведь она могла бы еще жить и жить. Познать радость новой любви. Незадолго до начала войны её познакомили с красивым и мужественным болгарским ополченцем Николой Корабеловым. После долгого вдовства она вновь полюбила. А им так и не суждено было соединить свои судьбы узами брака.       Баронесса фон Берг наклонилась к Анне и, взяв её руки в свои, неожиданно заговорила сердечным и мягким тоном:       — Позвольте мне дать вам совет, Аннушка. Нельзя жить одним только ожиданием. Займитесь собою, найдите дело по душе.       — Наталья Павловна, я уже думала об этом, — лицо Анны оживилось. — Еще в Затонске мечтала поступить на Бестужевские курсы, но теперь я думаю, что мне следует найти более деятельное занятие.       — Анна, в Парижском университете есть медицинский факультет, где уже более десяти лет женщины имеют право посещать лекции наравне с мужчинами. По иронии судьбы, среди них много иностранных студенток и мало француженок. Во Франции нет средних учебных заведений для женщин, а знаний, полученных в школах при монастырях, не хватает для поступления в Сорбонну. Есть среди слушательниц и русские. С некоторыми из них я даже знакома. Как вы относитесь к медицине, дорогая? Может и вам отправиться в Париж и поступить в Сорбонну.       — В России женщина-врач — это такая редкость. Стоит ли мечтать об этом, — засомневалась Анна. — Да и удастся ли мне поступить в Сорбонну с моими знаниями, полученными в классической гимназии?       Баронесса фон Берг улыбнулась:       — Никто не попадает в яблочко с первого раза. В Латинском квартале Парижа при медицинском факультете есть подготовительные курсы, которые готовят фельдшеров. Вас примут туда без экзаменов. Закончив их, вы получите звание бакалавра. А если захотите продолжить обучение и стать врачом, то после этих курсов вам будет гораздо проще поступить на медицинский факультет…

***

             На пролетке Яков Платонович в течение часа добрался из Колпино до старого господского дома, окружённого большим садом, который тянулся до узкой, петляющей реки с обрывистыми берегами.       На крыльце его встретила пожилая дама в тёмном закрытом платье. Не скрывая своего удивления, с настороженным вниманием, она выслушала его и сразу же приказала подвернувшейся дворовой девчонке найти и привести Володю, который играл в саду за домом. Она молча взяла письмо племянницы в руки и, не раскрывая его, пригласила господина Штольмана в дом.       Худенький и невысокий мальчик выглядел младше своих шести лет. Большие голубые глаза с любопытством и детской непосредственностью изучали Якова Платоновича. Он сложил руки перед собой и замер перед пожилой дамой, которая, водрузив на нос пенсне, читала письмо Нины.       Воспользовавшись наступившей паузой, Штольман с некоторым удивлением разглядывал ребёнка.       «Вот и верь теории аббата Менделя о доминировании карих и чёрных глаз над голубыми, тёмных волос над светлыми», — пронеслось у него в голове. Этот мальчик с длинными светлыми волосами, которые доходили до хрупких детских плеч, разительно отличался от своей матери — брюнетки Нины Аркадьевны Нежинской. Да и князь Разумовский, его злейший враг и британский шпион, явно не имел отношения к этому мальчику: пришлось отбросить подозрение, которое невольно закралось в его голову, как только Нина в Шлиссельбургской крепости рассказала ему о своём сыне.       Штольман обратил внимание на то, что домашняя курточка и брюки мальчика сшиты из превосходного сукна, белоснежная рубашка — из тонкого полотна, а детские ботиночки изготовлены из искусно выделанной дорогой кожи. Кто-то с большой любовью заботился о гардеробе ребёнка.       Мария Николаевна, сестра Аркадия Николаевича, отца Нины, после кончины своей невестки, матери Нины, переехала к брату. Из-за Володи, сына Нины, ей пришлось остаться в имении брата.       — Володя, — она наклонилась к ребенку, — Это Яков Платонович Штольман, давний друг твоей мамы. Она поручила ему позаботиться о тебе.       — А почему она сама не приехала? — обиженно воскликнул мальчик, продолжая рассматривать Якова Платоновича.       Штольман некоторое время не сводил растерянного взгляда с сына Нины. Правду сообщить он не мог, а солгать, глядя в глаза ребёнка, не хватило духу. Ему на помощь пришла Мария Николаевна.       — Дорогой мой, я уже неоднократно говорила тебе, что твоя мама ещё не вернулась из своего путешествия, — произнесла она с лёгкой улыбкой, слегка пожимая плечами и как будто немного укоряя. — А тебе пора взяться за учёбу, не всё же гонять птиц в саду.        Ласково обняв мальчика за плечи, она мягко подтолкнула его вперёд:       — Ступай к себе! Нам с Яковом Платоновичем необходимо условиться о твоём отъезде.       Затем, обращаясь уже к гостю, предложила:       — Если вы не против, господин Штольман, мы можем прогуляться по саду до вечернего чая.       Красочный ковер из разноцветных листьев устилал землю под сиротливо оголившимися деревьями. Ноябрьский влажный воздух затянувшееся осени, прозрачный, словно хрустальный, наполняли приносимые легким ветерком речные запахи. Пахло рыбой, водорослями.       — Я, как вы, Яков Платонович, уже заметили, не молода, — тяжело вздохнув, заговорила Мария Петровна. — Одному Богу известно, сколько мне отпущено. Вот отец Нины на семь лет был моложе меня. Бодр, полон сил. А как узнал об аресте дочери, да в каких гнусностях её обвиняют, так и сгорел за месяц. Не вынес он позора, свалившегося на его голову. А моя невестка еще год назад упокоилась в семейном склепе Нежинских. Бог смилостивился, не довелось ей узнать о несчастье при жизни. Имение у нас небольшое. Какие с него доходы. Мой брат Аркадий любил внука, пусть и незаконнорождённого. Уж не знаю, как он сумел это провернуть, а всё же незадолго до своей кончины отписал его Володе… Меня вот опекуншей оставил. Только силы мои уже не те. Тяжелую и непосильную ношу взвалил он мне на плечи…        — Мария Николаевна, — мягко прервал её Штольман, — Я обещал Нине Аркадьевне взять на себя все заботы о её сыне. Мой поверенный уже нашёл превосходный пансион, созданный на средства богача Демидова. У этого заведения безупречная репутация, и отзывы о нём самые положительные. Скорее всего, Володя будет рад учиться вместе со сверстниками.       — А я ведь сразу заподозрила неладное, когда после Рождества к нам нагрянул этот француз, — произнесла Мария Николаевна после длительной паузы, в течение которой они молча шагали рядом.       Штольман ожидал, что она выскажется о решении Нины относительно Володи, но Мария Николаевна промолчала. Во время прогулки он заметил, как она время от времени бросает на него оценивающие взгляды.        — Видели бы вы его лицо, Яков Платонович, когда мы ему сообщили, что Нины нет в имении.       — Жан Лассаль разыскивал Нину? — поражённый словами тети Нины, Штольман даже остановился и резко повернулся к медленно шагающей даме.       — Так Вы с ним знакомы, господин Штольман? Должна заметить, очень неприятный господин. Ума не приложу, что общего у моей племянницы с этим французом. Она ведь несколько раз приезжала с ним в имение. А прошлой осенью он неожиданно появился с подарками от Нины для Володи и вручил брату значительную сумму денег. Нина не скупилась. Завалила сына дорогими игрушками, одежду для него приобретала в лучших магазинах. Видно совесть не давала ей покоя, потому как бросила своего ребёнка на старых родителей. Скучает Володя без нее, все спрашивает: «Когда мама приедет?» А как ему правду откроешь? Сердце кровью обливается, глядя на него. Что и говорить, круглым сиротой растёт, без материнской ласки. Бог — судья моей племяннице. Вы уж простите меня старуху, вот не выдержала и высказала вам всё — отлегло немного от сердца. А по поводу француза, я вам вот что скажу: не приведи господь, с таким столкнуться на узкой дорожке. Один его волчий взгляд что стоит. Такому убить человека, что прихлопнуть назойливую муху!       Яков Платонович невольно усмехнулся — тётушка Нины умела распознавать людей.       — Вот мне и пришлось с ним столкнуться на узкой дорожке, — невольно вырвалось у него. — А он не рассказал, почему он разыскивает Нину Аркадьевну.       — Нет не сказал. Да мы и не осмелились бы его особо-то расспрашивать. Уехал он недовольный, мрачнее тучи, несолоно хлебавши. А брат мой сразу забеспокоился. На следующий день собрался в столицу. В дворцовом ведомстве ему сообщили об аресте дочери. На обратном пути простудился. Слёг. Через месяц похоронили мы его…

***

      — А теперь мы будем играть! — сказал Володя решительным тоном. Он явно не собирался ложиться спать в девять вечера.        Если в поезде мальчик ещё дичился Якова Платоновича, то к концу дня, похоже, смирился с тем, что ему пришлось покинуть имение деда. Полный ярких впечатлений от своего первого в жизни путешествия на поезде из Колпино в Петербург и поездки в экипаже по оживленным и многолюдным улицам столицы, он, когда они наконец оказались в квартире Штольмана, повёл себя уже совершенно свободно.              Дочь швейцара, по просьбе Якова Платоновича, поставила самовар для них, развела огонь в маленькой чугунной плите на кухне и разогрела на сковороде припасы из большой корзины, которую собрала Мария Николаевна в дорогу       Он и Володя поужинали пирогами с мясом, с картошкой и грибами, а также ватрушками с творогом и сладкими пирогами с яблочной и брусничной начинками, завершив ужин горячим чаем. Мальчик уплетал за обе щёки.       Перед сном Яков Платонович предложил Володе искупаться. Он развел огонь в водогрее, подбросил в него несколько коротких поленьев. Пока нагревалась вода, показал мальчику, как пользоваться ватерклозётом, приготовил полотенца.       Володя с удовольствием залез в тёплую воду и позволил намылить голову мылом. От его настороженного и молчаливого любопытства не осталось и следа.              После того как мальчик неожиданно требовательным тоном предложил ему поиграть, Якову Платоновичу пришлось отказаться от своего желания почитать книгу перед сном и побыть наедине со своими мыслями.       Прошло всего три дня, как он покинул Шлиссельбургскую крепость. Хотя он ждал этого момента, всё же освобождение стало для него полной неожиданностью.       Его вызвали в административное здание. В кабинете коменданта крепости его уже ждал помощник директора департамента полиции полковник Осипов. Не теряя времени, он сразу перешёл к сути дела.       — Яков Платонович, я держу в руках приказ о вашем освобождении. Готовы ли вы взяться за ответственное и непростое дело, чтобы искупить свою вину за те ошибки, которые допустили в Затонск?       Полковник сразу предупредил, что о пребывании в крепости и освобождении надворного советника Штольмана известно только ограниченному кругу лиц.       Он тогда согласился без раздумий с одним лишь условием: ему необходимы несколько дней для устройства личных дел. Из трёх дней, что ему дали, два уже пролетели как один миг. В первый же день он нашёл своего филёра Франта и связался со своим поверенным. Тот быстро нашёл подходящий пансион для мальчика.       В небольшой квартире на Сампсониевском Франт вкратце рассказал ему о событиях, которые произошли после ранения Штольмана. Как оказалось, о многом Франту было известно, о чем-то он догадался, некоторые факты узнал, продолжая служить в департаменте полиции. Якова Платонович охватило беспокойство, как только Франт сообщил ему о том, что штабс-ротмистр Шилов подробно расспрашивал его о Анне Викторовне и приказал неотступно следовать за ней в Петербурге, причём так, чтобы девушка ни в коем случае не заподозрила о слежке. Франт видел их вместе, когда они гуляли по Летнему саду. Анна Викторовна навещала несколько раз штабс-ротмистра в доме сестры Шилова, которая жила на Английской набережной, где господин Шилов находился после ранения. Яков Платонович не знал, что и думать после ошеломивших его новостей.       Жандармский офицер поручает филёру тайно следить за девушкой, а сам встречается с ней. Что может быть общего у этого молодого человека с барышней Мироновой? Возможно, у него возникли подозрения, что у Анны хранятся бумаги Брауна. Двойную игру ведёт жандарм Шилов. Смутная ревность и неприязнь к Шилову охватили Якова Платоновича. Ведь он почти ничего не знает о том, как Анна провела почти год без него. Захотелось заглянуть в эти месяцы. Кто знает, насколько она постоянна в своих чувствах? Удалось ли штабс-ротмистру завладеть её сердцем и стать частью её жизни? А ведь ему придётся работать с ним рука об руку в Париже.       Кроме прочего, филёр сообщил, что Анна Викторовна вместе с Петром Ивановичем и его супругой отправилась в путешествие по Европе. Из верных источников Франт узнал, что в Европе находится и Павел Сергеевич Шилов.       Итак, Анна жива и здорова. Возможно, она старается забыть о событиях, которые ворвались в её жизнь в Затонске и на какой-то миг связали с ним незримыми узами. От мысли, что Анны не будет в его жизни, защемило сердце. Во время вынужденной разлуки чувство к ней не ослабло, а только усилилось. Он не готов потерять её и совсем не желает уступить эту очаровательную девушку другому. Всё на свете отдал бы за возможность увидеть её в ближайшее время. Но пока это невозможно.       Завтра к нему заедет его поверенный за Володей и отвезёт мальчишку в пансион Демидова. А он отправится курьерским поездом сначала в Варшаву, а затем в Париж.       — Поиграем? — удивленно вскинул брови Яков Платонович и растерянно оглядел свою холостяцкую квартиру. — Но у меня нет детских игрушек!       — У меня есть! — Володя бросился к одному из своих чемоданов — самому вместительному, и открыл его.       Яков Платонович усмехнулся: все пространство чемодана занимала большая красочная коробка с детской железной дорогой. Он успел разглядеть торговый знак немецкой фирмы «Marklin», прежде чем мальчик с трудом вытащил игрушку. Штольман бросился на помощь, но его остановил уверенный детский возглас:       — Я сам!        Володя опустил коробку на пол и поднял глаза на Штольмана.       — Это мне мама подарила, — засопел он носом и быстро отвернулся. Однако не прошло и пары минут, как решительно тряхнув головой, твёрдым голосом потребовал:       — Давай играть! — и опустился на колени рядом с коробкой.       Яков Платонович, вздохнув, последовал его примеру.       По просьбе мальчика он собрал на ковре рельсы в замкнутый овал, установил над ними тоннель из папье-маше, вдоль рельсов поставил ярко- раскрашенные деревца, темно-изумрудные елочки, между ними расставил фигурки зайцев, лисицы, волка. Два полосатых шлагбаума преграждали дорогу перед зданием вокзала.       Володя вытащил из коробки локомотив и несколько вагончиков, изготовленных из жести и сверкающих голубым лаком. Они так искусно были сделаны, что выглядели как настоящие!       Мальчик с самым серьёзным видом показал Якову Платоновичу, как заводить пружину локомотива ключиком, чтобы он мог двигаться. Совместными усилиями они запустили пробный поезд под тоннелем.       В коробке нашлись и фигурки: машиниста поезда, начальника станции в строгой форме с пятью лычками, нарядных пассажиров и собрание оловянных солдатиков с музыкальными инструментами в руках.       — На станцию прибудет личный состав государя-императора, — важно объявил Володя и принялся выстраивать оркестрантов в ряд. — А ты расставляй пассажиров перед вокзалом, — потребовал он, обращаясь к Штольману, — Они будут приветствовать Его Императорское Величество.       Яков Платонович послушно расставил фигурки пассажиров перед вокзалом. Усмехаясь про себя, он подумал, что, без всякого сомнения, это самый странный вечер в его взрослой жизни из тех, что помнит.       После того как сверкающий поезд остановился перед вокзалом, перед ним появилась фигурка начальника станции, временно исполняющая роль императора. А когда поезд с императором отошёл от станции и скрылся в туннеле, затем, выехав из него, остановился, Володя вдруг затих, затем вскинул голову и спросил неожиданно Якова Платоновича:       — А я кукушонок?       Штольман замер с фигуркой машиниста в руке.       — Кукушонок? — переспросил он.       — Ну да, кухарка Степанида так меня называла, когда Марии Николаевны рядом не было. А еще она горничной Даше сказала, что моя мама-кукушка как подбросила своего птенца старикам, так только её и видели. Ведь это неправда?       — Ну разумеется, неправда! Твоя мама тебя очень любит! — Яков Платонович постарался придать своему голосу как можно больше уверенности. — Так сложились обстоятельства, что она не может пока сама о тебе позаботиться.       — Ты меня не обманываешь? — недоверчиво спросил Володя. —Она не бросила меня?       — Володя, какой-то у нас с тобой странный разговор получается, — с самым невозмутимым тоном проговорил Штольман. — Ты устал, вот тебе всё и представляется в самом худшем свете. Позволь, я тебя спать уложу. А утром проснёшься, и все твои мрачные мысли исчезнут без следа.       — А у тебя жена есть? — не унимался мальчик.       — Жены у меня нет! А почему ты спросил об этом?       — Но ты же женишься когда-нибудь! — уверенно сказал мальчик. — А если твоя злая-презлая жена не разрешит тебе заботиться обо мне?       Яков Платонович не удержался и рассмеялся.       — В этом случае ты можешь быть совершенно спокоен! Я никогда не возьму в жёны злую даму.       — Правда?       — Правда! И еще, Володя, я всегда буду рядом с тобой, чтобы не случилось. Не стоит тебе сомневаться в этом.