Часть 20 Каждая душа – потёмки

      Штабс-ротмистр Шилов вышел из двухэтажного здания школы фехтования и оказался на улице Пьер Гёрэн в шестнадцатом округе Парижа. В этот день после двух недель упорных тренировок ему наконец-то удалось скрестить свою рапиру с рапирой месье Поля Риваля, известного фехтовальщика, имевшего репутацию искусного и крайне опасного противника. Их схватка оказалась напряженной и увлекательной. Павел знал, что француз не станет демонстрировать необдуманную дерзость — напротив, он проявлял расчетливую отвагу, изящество приёмов и чувство меры. Каждое движение месье Риваля было выверено и гармонично. В перерыве Павел, пожимая руку своему сопернику, не стал скрывать своего восхищения, назвав технику месье Риваля настоящим искусством и поинтересовался, у кого француз обучался фехтованию. Он признался, что был бы рад получить несколько уроков у такого выдающегося мастера.       — Возможно, вам представится такая возможность в ближайшем будущем, месье Шилов, — произнес Риваль с таинственным видом. — Месяц назад я совершенно неожиданно встретил моего учителя, когда он поднимался в свою квартиру на втором этаже этого дома, прямо над школой. Это Жан Лассаль — бывший владелец нашей школы. Я и не знал, что, продав школу несколько лет назад, он сохранил за собой квартиру в этом доме.       Чтобы не вызвать у собеседника подозрений и не показать, как его обрадовал этот, пусть и небольшой, след француза, он не стал задавать больше вопросов месье Ривалю и под благовидным предлогом простился с ним и покинул школу. Оказавшись на улице, штабс-ротмистр, по своей давней привычке, расправил плечи и попытался одернуть мундир и тут же чертыхнулся, вспомнив, что одет в сюртучную тройку. Привычными движениями пальцев он пригладил усы и с досадой коснулся отрастающей смоляной бородки, к которой с трудом привыкал. Вскочив в первый же свободный фиакр, он отправился на респектабельную улицу в третьем округе Парижа, на которой снял для себя и Михаила Ульяшина нижний этаж особняка. Эта квартира обладала несомненными достоинствами: под её комнатами находился подвал с наглухо забитыми окнами на улицу. Штабс-ротмистр приобрел железный манекен, а Ульяшин установил цепь газовых рожков. Подвал благодаря их усилиям превратился в тир, где они иногда упражнялись в стрельбе, стреляя из пистолетов новой системы, заряжающихся с казенной части, в живот и голову манекена.       Впервые Павел оказался в Париже в пятилетнем возрасте. Его отец никак не мог прийти в себя после смерти жены и решил встряхнуться и хоть немного отвлечь своих детей, Павла и Елену, от тяжёлых мыслей после утраты матери. В тот далекий год они втроем отправились на несколько месяцев в Европу; побывали в Париже, Ницце, Неаполе, Венеции. От той поездки у Павла остались лишь отрывочные воспоминания, зато он хорошо запомнил две короткие поездки в Париж, которые совершил уже после своего перевода из гвардии в корпус жандармов. Полковник Варфоломеев дважды поручал ему несложные и деликатные задания, связанные с августейшими особами. Штабс-ротмистр успешно справился с ними и даже успел оценить красоту широких бульваров Парижа и шарм узких улочек аристократического квартала Марэ в центре города, в полной мере насладился французской кухней, вполуха вечерами слушая незатейливые песенки французских этуалей в кафешантанах. Тогда ему пришёлся по душе вольный дух Парижа.

***

      Анна только успела подняться из-за стола после завтрака, как в дверь позвонили. На пороге стоял Павел Сергеевич Шилов.       Несколько недель назад, накануне отъезда с женой в Канн, Пётр Иванович случайно столкнулся, буквально нос к носу, с штабс-ротмистром на улице Гренель в дорогом квартале Сен-Жермен-де-Пре перед воротами Русского посольства и пригласил Павла Сергеевича на прощальный ужин в квартиру, которую снял для Анны в Латинском квартале. Школа фельдшеров при медицинском факультете Сорбонны, где Анна уже две недели училась, находилась всего в получасе ходьбы от их дома. Штабс-ротмистр приехал с визитом, провёл у них несколько часов и остался на ужин. С Петром Ивановичем они, весело смеясь, вполголоса и с таинственным видом обсудили уютные ресторанчики и кабачки Парижа, где можно приятно провести время одинокому состоятельному мужчине. Анна не смогла устоять перед убедительными доводами Павла Сергеевича о пользе прогулок на свежем воздухе после напряжённой недели учёбы. И теперь каждое воскресенье они отправлялись на прогулку по оживленному Парижу.       Не прошло и часа, как в кабриолете, запряженном двумя небольшими белыми лошадками с развивающими гривами и хвостами, они, миновав Елисейские поля, въехали на широкую аллею Булонского леса. Сквозь ветви деревьев, покрытых инеем, пробивались лучи солнца, рисуя золотистые блики на выпавшем ночью снеге. Париж окутало нежной пеленой, укрыв крыши зданий белоснежным покрывалом. Лёгкий мороз придавал воздуху особую свежесть. Большая группа всадников и всадниц, ехавших рысью, обогнала их легкий экипаж. Анна задержала взгляд на стройных амазонках в темных суконных костюмах, обтягивающих фигуру, — было в них что-то высокомерное, неприступное, свойственное дамам, когда они сидят в седле. Она искоса взглянула на Павла, который тоже обратил внимание на всадников и всадниц, и невольно улыбнулась: ей так и не удалось ещё привыкнуть к новому облику штабс-ротмистра. С чёрной, коротко остриженной бородкой, которая ему удивительно шла, с чёрными усами и с новой причёской, он, по выражению Петра Ивановича, стал похож на красивого итальянца-карбонария. Ничего не осталось от франтоватого жандармского офицера, с которым она познакомилась в Затонске. Высокий и стройный, в элегантном пальто, мягкой шляпе, визитке или сюртуке, которые он, очевидно, приобрёл в лучших магазинах Парижа или заказал у мастеров портновского искусства французской столицы, штабс-ротмистр привлекал к себе заинтересованные взгляды дам, где бы они ни появлялись.       — Павел Сергеевич, вы так загадочно улыбаетесь, рассматривая этих всадников.       — Я вспомнил, как в первые месяцы службы в гвардии занимался в манеже Синих кирасир в Гатчине.       Анна с удивлением взглянула на него.       — Вы удивляетесь! — усмехнулся Павел, задержав взгляд на оживленном и раскрасневшемся от легкого мороза лице Анны, и добавил: — Должен признаться, эти занятия трудно забыть.       — Как странно! Мне казалось, что гвардейцы вспоминают церемониальные смотры, парады при Высочайшем присутствии и, наконец, офицерские пирушки и кутежи.       Анна бросила на Павла лукавый взгляд.       — И совершенно напрасно вы так думаете, — со вздохом заметил Павел.       — Должно быть, вы были великолепны в парадном белом мундире с золочёной кирасой и в сверкающем в солнечных лучах золочёном шлеме с двухглавым орлом, раскинувшем крылья.       Штабс-ротмистр хмыкнул и тут же с беспокойством спросил:       — Возможно, я многое потерял, сменив мундир на сюртук? Иногда мне кажется, что я родился в мундире — военное училище, гвардейский полк, корпус жандармов…       Анна уловила лёгкую иронию в его тоне.       — Не кокетничайте, Павел Сергеевич, — мягко пожурила она спутника. — Трудно не заметить многозначительные и заинтересованные взгляды, брошенные на вас дамами во время наших прогулок, в кафе, в маленьких тавернах в предместьях Парижа. Не сомневаюсь, что вам известно, как элегантно вы выглядите в сюртучной тройке. И эта смоляная, коротко остриженная красивая бородка…       Павел машинально дотронулся до подбородка.       — Никак не привыкну к ней.       Анна забавно сморщила губы. Со стороны было сложно понять, искренне ли она восхищается своим спутником или просто не находит ничего удивительного в том, что женщины находят Павла Сергеевича привлекательным.       — И чем же вам запомнились занятия в манеже?        — Мои воспоминания о том времени во многом связаны с поручиком Палициным. Этот служака, образец строгости и дисциплины, занимался с командой новичков, в которой состоял и ваш покорный слуга. Но, Анна Викторовна, вы точно хотите узнать об этом подробнее?       — Павел Сергеевич, — Анна с серьёзным выражением лица взглянула на него, — так уж распорядилась судьба, что мы встретились в Затонске, затем продолжили наше общение в Петербурге и Париже. Думаю, вы не сомневаетесь, что мне всегда легко с вами, а я знаю, что могу положиться на вас. Разве не естественно, что меня интересует всё, что так или иначе связано с вами? Так чем же вам запомнились эти занятия?       Она бросила на него безмятежный взгляд, который всегда лишь на мгновение останавливался на нем и тотчас ускользал.       «Вот всегда она смотрит на меня так, словно и не было того поцелуя в Петербурге перед моим отъездом».       Павел не сомневался, что тот поцелуй выдал его с головой. Никогда раньше он не испытывал такого смешанного чувства счастья и несчастья, как в последние несколько недель. Как только его глаза встречались с глазами Анны, она сразу же отводила взгляд. И этот невозмутимый тон. Не имело смысла даже намекать ей, что он был бы на седьмом небе от счастья, если бы она согласилась только обдумать его предложение руки и сердца. Пусть даже через год или два — он готов ждать.       А Анна, с присущей ей проницательностью, отчасти понимала, что происходит в душе Павла. Она не забыла вкус его сухих и уверенных губ, нежность настойчивого поцелуя. Тогда, на скамейке за домом Зинаиды Петровны, он не вызвал у неё негодования и не вызывал досаду при воспоминании.       — Как сейчас вижу перед собой поручика Палицина в офицерской шинели с золотыми погонами, в белой кирасирской фуражке и с бичом в руке. В первое время он заставлял нас, новичков, ездить без стремян. Держаться в седле полагалось только усилиями коленей, сжимая седельные крылья. Поручик считал, что таким образом вырабатывается непревзойденная кирасирская посадка на коне. На мою долю выпал до умопомрачения тряский конь Евсей — знаменитый на весь полк. Невольно в поисках более устойчивого положения я крепко сжимал ногами его бока. Евсей этого не выносил и прибавлял рыси, таким образом нарушая дистанцию.       После небольшой паузы Павел, откинувшись на сиденье, продолжал:       — Громовой окрик поручика не заставлял себя ждать: «Корнет Шилов, где дистанция?! Шенкель назад! Уберите ваши «макароны», несчастье маринованное!» Или что-то в этом роде.       Анна некоторое время кусала губы, чтобы не рассмеяться, но не выдержала и громко расхохоталась.       — Ну вот вы смеётесь, а мне тогда было не до веселья, — преувеличенно обиженным тоном заметил Павел. — Только, закусив до боли губы, я впивался коленками в скользкие крылья седла, с большим трудом сохраняя равновесие, как поручик уже басил на весь манеж: «Встать на седло!» Мы должны были встать ногами на седло, узкое и скользкое, и, балансируя руками, сохранять равновесие. А когда мой Евсей после щелчка бича поручика подхватывал, я с завидным постоянством падал в опилки. «Эх, корнет Шилов, — сокрушённо басил поручик, — горе вы моё. Выросли такой большой, а мне не на радость! Встать на седло!» Вскочив на ноги после падения, почесывая ушибленное место и отплевываясь опилками, я догонял своего коня. Должен сказать, что случалось всякое. Некоторых новичков после занятий приходилось отправлять в полковой лазарет с тяжелыми ушибами и вывихами. И хотя в манеже меня охватывала обида и злоба на поручика, но как говорят: «Терпение и труд всё перетрут», в конце концов, я усвоил все навыки кавалерийской езды, необходимые для кирасиров. В бою всадник и конь под ним становятся единым целым и удержатся в седле необходимо в любом случае. Но что я всё о себе, расскажите о вашей учебе, Анна Викторовна. Как ваши успехи?       — Трудности появились, где я меньше всего ожидала, — вздохнула Анна. — Как оказалось, тяжелее всего видеть безнадёжно больных, особенно маленьких детей, и знать, что они скоро покинут этот мир. Когда я подхожу к таким больным, чувствую себя совершенно беспомощной. Одному научишься, десять новых вопросов не дают покоя. Не могу дождаться, когда нас будут учить принимать роды. Это так сложно и ответственно. Вот на этой неделе при мне родились два близнеца. Когда я взяла их на руки, они показались мне такими крохами, беззащитными. Однако я даже не подозревала до моей учёбы, как много детей умирают в возрасте до пяти лет: воспаление легких, круп, дифтерия. И как правило, эти маленькие дети покидают этот мир чаще всего в семьях бедняков.       — Нищета будет вечно, — пожав руку Анны, сказал Павел. — Это печально! Вам придётся смириться с этим.       — Должно быть на первых порах всем трудно, — высказала девушка предположение. — Я вам уже говорила, что мы три дня занимаемся в школе фельшеров в Латинском квартале, а два — в больнице Отель-Дьё, где самоотверженно трудятся монахини из ордена Кармелиток. Вместе с монахинями мы ухаживаем за больными и не только… за больными.       Анна неожиданно замолчала и заулыбалась, интригующе взглянув на Павла. Он удивлённо приподнял брови, ожидая дальнейшего.       — Так и быть расскажу вам про курьёзный случай, который произошёл со мной на этой неделе, — решилась наконец Анна. — Умерла одна тяжелобольная дама, за которой я ухаживала в последние два дня в её жизни. Старшая монахиня, которая в больнице руководит нами, слушательницами школы фельдшеров, поручила мне обмыть покойницу. В больнице не хватает рук, но я подозреваю, что она это сделала еще и намеренно. Она утверждает, что медсестра должна преодолеть свой страх перед мертвыми. Только я давно уже не боюсь вида мёртвых. Когда я всё сделала должным образом, явились два санитара, чтобы перенести тело усопшей в морг. Один из них жестом попросил меня помочь ему. Он показался мне таким щуплым, а усопшая дама была такой корпулентной по сравнению с ним. Я решила, что санитар, удерживая покойницу, вот-вот потеряет равновесие и упадёт. Да и замер он к тому же в неудобной позе. Недолго думая, я крепко обняла его за талию. А он, представляете, Павел Сергеевич, действительно свалился на покойницу, но только от хохота. Он-то просил меня подержать не его, а покойницу. Весь день надо мной потешались в больнице.       Настала очередь Павла громко рассмеяться. Перестав смеяться, он неожиданно наклонился к Анне, заглянул ей в лицо и, словно случайно положив руку на сиденье за её спиной, с улыбкой воскликнул:       — Мы непременно должны пролить исцеляющий бальзам на наши души. Только не возражайте, Анна Викторовна. Достаточно сегодня прогулок на свежем воздухе. Немедленно отправляемся в одно очень маленькое и уютное кафе у Елисейских полей, рядом с площадью Согласия, и насладимся вкуснейшими пирожными. Вам не помешает выпить бокал теплого вина или несколько глотков кальвадоса…

***

      Яков Платонович довольно быстро нашел небольшую квартирку вблизи Люксембургского сада, на узкой средневековой улочке, чудом сохранившейся после преобразований барона Османа*(прим.), который перекроил Париж по своей кальке и создал бульвары и прямые линии дорог. Многие здания с многовековой историей канули в небытие.       Распаковав и сложив вещи в шкаф, он поужинал в ближайшем кафе и, вернувшись в свою квартиру, с наслаждением растянулся на кровати — следовало хорошенько обдумать, с чего начинать поиски Лассаля и архива Гордона Брауна. В первую очередь необходимо было связаться с штабс-ротмистром Шиловым и Ульяшиным.       Какое-то странное чувство, точно ветром овеяло душу, заставило его мысленно вернуться к последнему разговору на Варшавском вокзале в Петербурге с полковником Осиповым, помощником директора департамента полиции. Незадолго до отправления его поезда, они, отделившись от остальных пассажиров, прогуливались по перрону. Полковник дал ему адрес в Париже, где остановились штабс-ротмистр Шилов и его помощник вахмистр Ульяшин и назвал имя офицера генерального штаба французской армии, который сможет раздобыть для них сведения о Лассале.       — Яков Платонович, вам не придется начинать поиски француза с нуля и искать его, как иголку в стоге сена, в Париже. Благодаря показаниям Нежинской штабс-ротмистру Шилову удалось найти школу фехтования, которая принадлежала Жану Лассалю до его отъезда в Россию.       Полковник говорил с ним вполне доброжелательным, хотя и суховатым тоном. Однако при упоминании Нины, быстрый изучающий взгляд остановился на нём. После небольшой паузы он невозмутимым тоном добавил:       — Государь на днях подписал указ. Госпоже Нежинский заменили смертную казнь на бессрочную каторгу.       Он тогда не смог сдержать вздох облегчения и обратился с просьбой к Осипову, в которой просил сообщить Нине Аркадьевне, что ее сын здоров и находится в пансионате Демидова. Полковник молча кивнул.       Нина, Нина! Даже после нескольких лет не изгладятся воспоминания о тебе. Любовь с привкусом предательства, ложь со страстью. И как же жестоко для неё прозвучал его отказ при их последней встрече в Шлиссельбургской крепости. «Любил ли я её? — спросил себя Яков. — Да, любил!»       Накануне их последней встречи в крепости, он провел ночь без сна, то лёжа в темноте с открытыми глазами, то стоя у небольшого окна и вглядываясь в свинцовую темноту ночи.       А когда решительным тоном, но избегая встречаться с ней взглядом, он сказал, что не может заключить с ней даже формальный брак, не потеряв уважения к себе и не совершив предательства, Нина побелевшими губами выдавила:       — Твоя Анна… — и протянула к нему обе руки. Он заметил, что ее пальцы стали еще тоньше, ногти коротко острижены. Пальцы не украшали знакомые ему кольца.       — Ты лучше всех меня знаешь и понимаешь, что я не могу поступить иначе, — сказал он тогда, сам удивляясь, с какой лёгкостью произнес эти слова. И сразу же, с преувеличенно бодрым голосом начал уверять её, что сделает всё, что в его силах, для Володи, что ей не стоит беспокоиться о судьбе мальчика.       Вернувшись в свою камеру, он долго еще прокручивал это последнее свидание с ней. Постепенно чувство освобождения, ощущение открывающегося перед ним простора, даже в стенах крепости, охватило его. Однако воспоминания, связанные с Ниной, с назойливым постоянством время от времени возвращались к нему, не давая покоя.       На следующий день после их первой ночи, уже на службе, перебирая в памяти произошедшие накануне события, он, недолго думая, решил, что надо быть круглым идиотом, чтобы отказаться от такой искусной любовницы. К тому же, Нина ясно дала понять, что её не привлекает роль замужней дамы и матери семейства. Их встречи, для него-то уж точно, всегда были неожиданными. Чаще всего она врывалась воскресным утром в его квартиру, пока он был еще в постели, быстро раздевалась и ныряла к нему под одеяло.       С насмешливым и язвительным складом ума, она умела одной меткой остротой вызвать у него смех, заставить забыть на какое-то время о службе. Когда она пропадала надолго, его охватывали ревнивые подозрения, что у нее есть еще и другой мужчина и другая жизнь, в которую она не желает или не может допустить его. Иногда она врывалась к нему взвинченная, бросала язвительные слова с намерением задеть его. В её темных глазах он тогда замечал жестокий блеск. Она выплевывала ему: «Какой же ты бесчувственный фараон!» Обращалась к нему не иначе как: «Господин надворный советник, господин полицейский!» Чтобы утихомирить эту расходившуюся фурию, он, смеясь, хватал её в охапку и уносил в спальню. Заглушал поцелуем вырывающиеся из ее рта язвительные слова. Он и сам удивлялся, как ей удавалось своими стервозными выходками завести его. В такие минуты он отбрасывал в сторону терпение и нежность и грубо овладевал ею. Замечая ее болезненную гримасу и не сомневаясь, что сделал ей больно, он только усмехался про себя.       Нина, Нина! Только эта женщина пробуждала в нем все темное, что всё же таилось в нем.       Однажды она спасла его. Он проиграл крупную сумму заезжему шляхтичу, который оказался шулером. Весь день он ломал голову о том, где раздобыть деньги в течение двух дней, чтобы вернуть карточный долг. Нагрянувшей вечером Нине удалось заставить его рассказать о глупом проигрыше. Он тогда еще удивился ее визиту — обычно она появлялась у него только в воскресные дни. Смутная догадка закралась ему тогда в голову: не узнала ли она о его проигрыше еще до визита к нему. Снисходительным и покровительственным тоном она пообещала заплатить его долг..... Его попросила лишь договориться о встрече с курьером. И сразу же покинула его. Он наблюдал через окно, как она вышла из парадной его дома и подошла к экипажу, из которого выскочил крепкий рослый мужчина с седеющей бородкой — это был Ласссаль, о существовании которого он тогда еще не знал. А через несколько дней, в воскресенье, Нина заявилась к нему с сияющим и довольным лицом и небрежно бросила ему, что он может забыть о карточном долге. Довольные, они отправились в тот день в Стрельну; замечательно провели время, прогуливаясь по тихим улочкам и в парке; поужинали в ресторане и вернулись к нему в квартиру на Потемкинской. Когда они подъезжали к городу, он щурился с наслаждением, как довольный кот, в ответ на шутливые и нежные поцелуи Нины, с нетерпением ожидая, когда они наконец окажутся в его спальне. Она пообещала, что останется у него на ночь…       Спустя два дня обнаружили тело поляка-курьера. Ему поручили расследовать это явное убийство. Ни малейших зацепок, ни единой улики. Убийца сработал профессионально — почерк Лассаля. Но он тогда даже не знал о существовании Лассаля, которого увидел только мельком у экипажа Нины. Столкнулся с ним лицом к лицу уже в Затонске.       Горькая усмешка появилась на лице Штольмана при охватившей его мысли, что в той истории оказался всего лишь пешкой в руках Нины.       Их связь закончилась неожиданно, в один день… Странный был тот день. Два скандала, в одном из них он оказался непосредственным участником, стали предметом сплетен и домыслов в высшем свете Петербурга       В Мариинском театре давали «Жизель». Танцора, исполняющего роль Альберта, *(прим.) публика называла царем воздуха: во время прыжка он умел эффектно «зависать» в высшей точке. В этот вечер этот артист впервые появился на сцене в слишком облегающем трико. И хотя его костюм был точной копией исторического немецкого костюма XIV века, зрители, особенно дамы, оказались шокированными. Присутствовшая на спектакле императрица Мария Федоровна сочла это оскорблением для себя и демонстративно покинула императорскую ложу.       А он впервые в тот вечер столкнулся лицом к лицу с князем Разумовским в ложе, где находилась Нина. Заметив ее из партера, в антракте зашёл к ней и, не заметив вошедшего следом за ним князя, улыбаясь, обратился к фрейлине Нежинской:       — Не ожидала увидеть меня. Я и не знал, что ты свободна от дежурств. Может ко мне после спектакля… ?       Его прервал голос, раздавшийся позади него:       — У меня уже давно появились подозрения, что у вас есть еще один любовник, — князь бросал слова, даже не пытаясь подавить охватившее его бешенство. — Шлюха, ты будешь спать только с теми, на которых укажу я. Кто тебе позволил ублажать этого подручного Варфоломеева?!       Как оказалось, сиятельный князь знал, кто он такой.       Из того вечера в памяти отчетливо сохранилось лицо Нины — смертельно бледное, с подрагивающими губами…       Словно со стороны он видел себя, бросающего с презрительным взглядом вызов со словами: « Я не позволю, чтоб в моём присутствии таким тоном говорили с дамой!» — и усмехающеееся лицо с чёрными сверкающими глазами князя Разумовского.       Накануне поединка в его квартире вечером появилась Нина:       — Он не убьёт тебя, — виноватым голосом произнесла она, заглядывая ему в лицо. — Разумовский — мерзавец! Но обещал мне, а своё слово он всегда держит. Ничего не бойся.       — Даже не хочу думать, как тебе удалось этого добиться! — процедил он сквозь зубы и усмехнулся. Нина скривила в жалкой улыбке лицо.       — Я, вероятно, должен поблагодарить тебя, но не могу. Уйди, Нина!       Она как-то разом сникла, опустила плечи и молча направилась к двери. На какое-то мгновение его охватило сожаление за прорвавшуюся грубость. В сознание закралось непрошенное: «Она любит меня…». И сразу же вернулась мысль, которая не отпускала его до прихода Нины: «Завтра дуэль!» Странно, что она не вызывала у него тревогу. Он поступил как должно. Он не стал ужинать, выпил стакан воды, разделся, погасил свет и лег.       Дальнейшие события развивались с стремительной быстротой. Разумовский сдержал своё слово, данное Нежинской. Усмехаясь, он медленно прицелился и… ранил его в плечо. Он выстрелил в воздух. Рана оказалась нетяжёлой. Однако заживала долго, изводя его ноющей болью, выматывающей силы днем. Врачевавший его доктор прописал ему на ночь лауданум*(прим.) Благодаря лекарству удавалось немного поспать. Как только он оправился от ранения, ему приказали покинуть столицу и отправиться в уездный Затонск.       Даже в самом прекрасном сне ему не могло бы присниться, что в этом маленьком городишке его ждет встреча с удивительной барышней на механизме. Юное создание ворвётся в его жизнь, буквально наехав на него на велосипеде в первый же день у жалкой уездной гостиницы. Очаровательное чудное видение с синими озерами вместо глаз. Будет вызывать у него досаду трогательной и смешной заботой о нем. Видит бог, он долго сопротивлялся закрадывающейся в его сердце любви к затонскому медиуму. А может к ведьме, которая младше его почти на двадцать лет?       Яков Платонович рассмеялся. Никто не сможет остановить его. Он найдет её в Европе.