Часть 21 Встреча в Париже

      Яков Платонович Штольман остановил фиакр на одной из узких улочек Парижа — улице Де Туренн в квартале Марэ. Миновав открытые ворота, он оказался во дворе, вымощенном неровным, но аккуратно уложенным булыжником, который придавал этому месту особый шарм, и остановился перед элегантным особняком из светлого камня, в котором штабс-ротмистр Шилов снял квартиру для себя и Ульяшина.       Дом, построенный пару столетий назад, с коваными балкончиками и большими окнами с резными ставнями, олицетворял благополучие и комфорт. Штабс-ротмистр Шилов был не только очень состоятельным человеком, но и ценил уют и удобство даже временного жилья. Квартира в этом особняке в одном из самых престижных и дорогих кварталов Парижа, на уютной улице, вымощенной брусчаткой и с большими фонарями Lampadaire, была недоступна для людей даже со средним достатком.       Застекленные двери с узорчатыми решётками из чугунного литья и массивным медным кольцом вели в просторный холл с мраморным полом. Справа от входа Яков Платонович увидел своё отражение в большом зеркале. Слева из комнатки вышел консьерж и объяснил ему, что квартира, где проживает месье Шилов, находится на первом этаже.       Дверь ему открыла девушка-горничная в белом кокетливом фартучке с оборками. Как только Яков Платонович ступил на дубовый паркет прихожей, из комнаты выбежал Ульяшин и бросился к Штольману:       — Яков Платонович, я глазам своим не поверил, когда заметил вас в окне!       — Здравствуй, Ульяшин! — усмехнулся Штольман, разглядывая жандармского вахмистра в темно-сером сюртуке и черных брюках. — Выглядишь парижанином! А как успехи во французском?       Ульяшин тяжело вздохнул:       — Так Павел Сергеевич считает, что я не совсем безнадёжен. Всё смеётся, говорит, что у меня пока французский с затонским произношением. А вот Сюзанн всегда меня понимает.       Михаил хитро подмигнул хорошенькой горничной, которая с улыбкой наблюдала за ними, стоя в дверях.       — Да что мы на пороге! — спохватился он. — Проходите в комнату, Яков Платонович.       Гостиная оказалась просторной, с высоким потолком, украшенным лепниной. Высокие окна от пола до потолка выходили во двор, засаженный каштанами и платанами. Штольман расположился на диване, обитом синим бархатом, а Ульяшин — на стуле напротив.       — Когда вы приехали, Яков Платонович?       — Накануне, вечером, варшавским.       — А остановились где?       — Снял небольшую квартиру рядом с Люксембургским садом, на левом берегу Сены, недалеко от Латинского квартала, — ответил Штольман и, разведя руками, выразительно окинул взглядом просторную комнату. С лёгкой ухмылкой он добавил:       — Мне такие апартаменты не по карману. Да и департамент полиции пока не особо расщедрился.       — Стало быть, вы уже знаете? — Михаил расплылся в улыбке.       — Знаю? — Штольман удивлённо вскинул брови.       — Что Анна Викторовна в Париже!       Слегка отпрянув, Ульяшин недоверчиво переспросил:       — Неужто не знали, Яков Платонович?       — Мне сказали, что она путешествует с Петром Ивановичем по Европе. А тебе, Ульяшин, известно, где она остановилась в Париже?       — Как раз в этом Латинском квартале и снял Петр Иванович квартиру для Анны Викторовны, рядом с Пантеоном, на маленькой улочке. Я как-то отвозил ей цветы от Павла Сергеевича. У меня даже листок с адресом сохранился, только на французском — для кучера.       — Почему же ты сразу не сказал! Эх, Ульяшин, Ульяшин! Неси адрес!       — Я мигом, Яков Платонович.

***

      — Где сейчас Пётр Иванович и Зинаида Петровна? — подавая руку Анне, спросил Павел.       — Они всё ещё в Биаррице, — вздохнув, ответила девушка, после того как они устроились в экипаже. — Дядя написал мне, что его беспокоят жалобы Зинаиды Петровны на боли в сердце. Надеюсь, что после осмотра сведущего врача они смогут отправиться в Италию, как и планировали.       — По-хорошему завидую им. Представляю утро в Риме. В воздухе витает запах свежезаваренного кофе, свежей выпечки. Слышны оживленные голоса итальянцев.       — Вы путешествовали по Италии, Павел Сергеевич?       — Да, довелось там побывать дважды. Первый раз — вместе с отцом в детстве, когда мир еще полон загадок и открытий. Второй раз — несколько лет назад, когда путешествовал один. Я месяц провел в живописной горной деревушке на побережье. Каждое утро отправлялся на прогулку по апельсиновым и лимонным садам. Вечера проводил в небольшой таверне и наслаждался местной морской кухней — свежайшими дарами моря, приправленными ароматными травами и оливковым маслом. Италия оставила у меня ощущением полной свободы и безмятежности.       — Довольно странно слышать от офицера корпуса жандармов о свободе и безмятежности, — с лёгкой иронией заметила Анна и, улыбаясь, добавила:        — Мой дядя считает, что вы с вашей бородкой похожи на красивого карбонария, который вот-вот отправится сражаться за свободу Италии.       — Жандарм — и за свободу Италии?! — запрокинув голову, Павел громко рассмеялся. — У Петра Ивановича богатое воображение!       Он резко развернулся и внимательно посмотрел на Анну, словно пытаясь запомнить каждую мелочь в её облике. После их встречи в Париже он благодарил судьбу за возможность быть рядом с ней. Весь день он любовался девушкой — лёгкой улыбкой, игрой света в её глазах. В небольшом уютном кафе, где они провели пару часов, царила притягательная атмосфера спокойствия и уюта. Приглушённое освещение лампы, стоявшей на столике, только подчёркивало естественную красоту Анны. Черты её лица казались ещё более мягкими и выразительными. Подсвеченные теплым светом скулы, лёгкий румянец на щеках, блеск глаз — всё это выглядело словно на картине талантливого художника, сумевшего запечатлеть нежность юности. Как только Анна неожиданно становилась задумчивой, без видимой причины погружалась в свои мысли, и её лицо словно окутывала едва уловимая тень, выдавая внутренние переживания и сомнения, Павел, замечая перемены в её настроении, старался не оставлять её в одиночестве с раздумьями. С улыбкой и веселой шуткой он вторгался в её мысли, вызывая у девушки искренний смех. Каждое его слово было наполнено заботой, а взгляд — нежностью, выдавая его искреннее желание поддержать Анну. Присутствие этой девушки в его жизни много значило для него.       — Выслушайте меня, Анна Викторовна! — сдавленным от волнения голосом неожиданно заговорил Павел. — Я не жду немедленного ответа… Но вы должны знать, что одно только ваше «Да» может сделать меня самым счастливым человеком. Через некоторое время мы тоже могли бы отправиться в Италию — только вы и я!       — Павел Сергеевич, — под его откровенным взглядом Анна потупила глаза. — Вино затуманило вам голову. Возможно, завтра вы уже пожалеете о своих словах. Вы торопите события. И еще, это вам только кажется, что вы меня хорошо знаете. Но это не так!       Анна опустила голову, чувствуя, как её щеки покрываются румянцем, словно алым полотном, которое невозможно скрыть. Внимательный взгляд Павла, таивший в себе и интерес, и нежность, напомнил ей взгляд усталого Якова в их единственную ночь в гостинице Затонска. Именно в ту ночь прорвавшиеся наконец их чувства разрушили все условности. Их ночь!       Стараясь справиться с охватившими её эмоциями, Анна отвела взгляд в сторону и договорила:       — Я не могу сегодня ответить согласием. Не буду скрывать, что мне хорошо с вами. Не торопите меня…       Павел заметил, как она опустила глаза, избегая его взгляда. Для него это был едва уловимый, но выразительный знак её внутреннего состояния, которое она старалась скрыть от него. В этот момент в нём вспыхнуло чувство ревности, неожиданное и острое, словно внезапный удар, и заставило кровь прилить к вискам и учащенно забиться сердце. Мысль о том, что «всё произошло между ней и Яковом Платоновичем», как темная туча, мгновенно закрыла свет. Его охватила неприязнь к господину Штольману — болезненная, моментально затуманила рассудок. Он посмотрел на Анну с непроизвольным подозрением и тревогой. «Но я догадался об этом еще раньше, почему сейчас это так ранило меня?» Усилием воли стараясь подавить ощущение предательства, он обхватил ладонь Анны и ровным голосом спросил:       — Так вы не отказываете мне?       — Дайте мне время, Павел Сергеевич.       Павел, вздохнув, улыбнулся:       — Хорошо!       Когда экипаж остановился у уютного дома в самом центре Латинского квартала, где узкие улочки, переплетаясь, создавали атмосферу старины и романтики, вечерний свет фонарей уже мягко освещал фасады домов. Штабс-ротмистр, не дожидаясь, когда двери экипажа распахнутся полностью, быстро спрыгнул на тротуар и протянул руку Анне. Как только она оказалась рядом с ним, Павел, удерживая ладонь, настойчиво притянул девушку, а другой рукой мягко, но решительно привлёк её к себе. На мгновение их губы встретились.       — Павел! — воскликнула Анна. Ее голос слегка дрожал от неожиданности и растерянности.       — Всё, всё! Больше не буду, — с улыбкой заверил её штабс-ротмистр, словно извиняясь за свое смелое поведение. — Постойте немного, я мигом.       Через несколько минут он вернулся с корзинкой цветов. Анна обхватила корзину с яркими цветами — нежными фиалками, и, смеясь, сказала:       — Благодаря вам все комнаты в моей квартире теперь благоухают фиалками…

***

      Соскочив с фиакра, как только тот повернул на узкую живописную улицу в самом сердце Латинского квартала, Штольман решил пройтись, чтобы лучше настроиться на предстоящую встречу с Анной.       Его взгляд скользил по фасадам старинных зданий, украшенных коваными решётками и горшками с цветущими растениями на подоконниках. Теплый, мягкий свет уличных фонарей переливался в витринах кафе, которые одна за другой освещали узкий тротуар.       Он смотрел на прохожих, на людей, которые сидели за столиками в кафе, на бокалы с напитками разнообразных оттенков — от ярко-красного вина до золотистого шампанского и насыщенного янтарного коньяка. На столах стояли графины с кристально прозрачной водой, где мерцали кусочки льда, неспешно таявшие в тепле.       Штольман хотел унять волнение и сосредоточиться, но его мысли постоянно возвращались к Анне, к тому, как именно пройдёт их встреча, какой будет её улыбка, как они заговорят друг с другом после столь долгой разлуки. Он думал о том, что эту встречу он ждал почти целый год, каждый день и каждый вечер. Яков Платонович пытался понять, что могло измениться в их отношениях и что принесёт им будущее.       Он почти добрался до дома, где жила Анна, когда увидел продавщицу с тележкой, полной цветов. Лёгкий запах фиалок на мгновение окутал его. Штольман подумал, что несколько букетиков фиалок — этих романтических символов Парижа и любви, романтическое подношение с утончённым ароматом — вероятно, вызовут улыбку на лицо Анны и исчезнет возможная неловкость в первую минуту их встречи, ведь именно фиалки на языке цветов олицетворяют верность и искренность. Он остановился и шагнул к тележке. Однако, когда он протянул руку к корзине с фиалками, цветочница, покачав головой, остановила его:       — Я сожалею, месье, но эта корзинка уже заказана одним молодым человеком для его возлюбленной. Каждое воскресенье он покупает у меня цветы и сразу же просит приготовить корзину самых лучших фиалок на следующее воскресенье. Этот прекрасный молодой человек вот-вот подойдёт.       — Вероятно, он очень любит свою даму сердца, — с улыбкой предположил Штольман.       — О да! Это такая красивая пара. Я вижу их каждое воскресенье, когда они возвращаются с прогулки. Месье, хотите, я составлю для вас красивый букет? Посмотрите, сколько у меня еще фиалок.       — Да, мадам.       — А вот и молодые люди, о которых я вам рассказывала, — произнесла продавщица, указывая на экипаж, который проехал мимо и остановился у соседнего дома.       — Просто удовольствие смотреть на такую пару, они так красивы, — донёсся до Штольмана голос женщины.       Он без труда узнал в молодом человеке, соскочившем на тротуар, штаб-ротмистра Шилова. За годы службы в полицейском департаменте у него выработалась отличная память на лица.       Девушка только протянула руку своему спутнику, и Яков Платонович ещё не видел её лица, но уже знал, кого увидит через несколько секунд. Анна, его Анна, опираясь на руку господина Шилова, грациозно спустилась на брусчатку тротуара       Это была действительно красивая пара. Анна и штабс-ротмистр настолько были поглощены друг другом, что, казалось, не замечали никого вокруг. Штольман даже не удивился, когда господин Шилов притянул Анну и поцеловал её. Всего лишь досадная деталь, после которой у Якова Платоновича перехватило дыхание, а сердце пропустило несколько ударов. Он не мог оторвать взгляда, наблюдая, как Анна, глядя в глаза, что-то сказала штаб-ротмистру. Интимность отношений этих двоих не вызвала сомнений у Штольмана, как и его роль безмолвного наблюдателя чужой близости, чужих чувств, к которым он не имел права прикасаться ни словом, ни жестом. И как только господин Шилов быстрым шагом направился к цветочнице, Яков Платонович резко развернулся и зашагал в другую сторону.