Часть 22 Ночной Париж

             Павел постоял ещё с минуту на тротуаре, после того как за Анной захлопнулась дубовая дверь, и зашагал в направлении к зданию Сорбонны. Вечерний воздух был прохладным и свежим, а газовые фонари уже зажглись вдоль узких мощёных улочек, отбрасывая дрожащие пятна света на фасады старинных домов с коваными балконами.       Его взгляд на мгновение задержался на большой витрине книжного магазина, где на деревянных полках, украшенных резьбой, находились настоящие сокровища — старинные фолианты в кожаных переплётах с изящными золотыми буквами и новинки литературы, недавно доставленные из типографий. Штабс‑ротмистр невольно замедлил шаг, любуясь этим книжным островком, который хранил в себе множество историй и тайн. В окне мерцали отражения газовых огней, придавая корешкам книг таинственное сияние.       Латинский квартал жил своей привычной, кипучей вечерней жизнью. По булыжным мостовым цокали копыта лошадей, запряжённых в фиакры, а издали доносился стук колёс экипажей. Студенты в длинных пальто и беретах спешили к любимым кафе, оживлённо переговариваясь и жестикулируя, — то и дело слышались обрывки латинских фраз и горячие споры о философии и политике.       Уличные торговцы сворачивали лотки с книгами и гравюрами, а художники, работавшие при свете переносных ламп, собирали мольберты. В воздухе витал аромат зимы, смешанный с запахом чернил, старой бумаги и дымом от трубок. У небольшого кафе в полуподвальном помещении он заглянул в освещённое окно и разглядел в нём стайки студентов, сидящих за столиками. Из распахнутой двери донёсся смех, смешанный с оживлённым гулом голосов и звоном фарфоровых чашек. Павла окутал запах свежезаваренного кофе и выпечки — тёплых круассанов с хрустящей корочкой и миндальных пирожных macarons, выложенных на фарфоровых тарелках рядом с серебряными сахарницами.       Вероятно, это заведение стало приютом для студентов Сорбонны — энергичных, мечтательных и юных, как Анна. Они оживлённо обсуждали лекции, зачитывали вслух строки из Бодлера и Гюго, спорили о судьбах Европы и строили планы на будущее. Кто‑то делал наброски в блокноте, кто‑то листал потрёпанный томик стихов, а пара влюблённых, забыв обо всём, шепталась в углу.       Анна, Анна! В её коротких, почти шепчущих словах: «Не торопите меня!» — таился для Павла целый мир надежд, трепетный и хрупкий. Возможное счастье, разделённое с ней, казалось одновременно таким близким и недостижимым. Он с трудом сдержал себя, чтобы не обнять её, не впиться губами в её губы — сердце бешено колотилось, а в груди разливалась волна обжигающего желания. Перед прощанием всё же не удержался от лёгкого поцелуя — мимолётного, как дуновение ветра, но оставившего на губах сладковатое послевкусие. При одной только мысли, что они когда‑нибудь смогут быть вместе, его воображение, распалённое страстью, наполнилось заманчивыми видениями. Он представил, как увезёт её далеко‑далеко — на загадочную Корсику с её потрясающей природой и рокотом моря, где скалы, словно древние стражи, возвышаются над бирюзовыми водами, или на солнечную Сицилию, где каждый день наполнен светом и ароматами цитрусовых садов, щекочущими ноздри. Он снимет уютный домик на берегу, спрятанный от чужих глаз среди оливковых рощ, где они окажутся одни — только он и она, два сердца, бьющихся в унисон. Музыка шелеста морских волн будет наполнять их ночи особым волшебством, когда его сильное тело будет сливаться с её юным телом в порыве всепоглощающей страсти. Его любовь и нежность, безграничные и искренние, заставят Анну позабыть о проклятом Штольмане и его тени, нависшей над её жизнью, словно грозовая туча. Для неё он станет настоящим спасением, тихой пристанью и надеждой на лучшее будущее — тем, кто подарит ей свободу и счастье.       Непрошенный вопрос, едкий и болезненный, вторгся в сознание Павла, как только он вспомнил о надворном советнике:       «Неужели Анна не знала, что Штольман проводил ночи в объятиях Нежинской и, рискуя своей карьерой и свободой, пытался спасти фрейлину от наказания? Как этот полицейский чиновник, старше девушки на целых двадцать лет, оказался настолько привлекательным и значимым для неё, что она доверилась ему? Сколько раз она уступила похотливому желанию этого стареющего дамского угодника?»       Колючая ревность, острая, как лезвие ножа, охватила Павла, заставила сердце сжаться в болезненном спазме, а кулаки непроизвольно сжаться. Кровь закипала в жилах, а разум затуманивала буря противоречивых чувств — от жгучей ненависти до отчаянной тоски. Придёт ли время, когда разрушится невидимая преграда, созданная тайнами Анны? Возможно, стоит рассказать ей о предстоящем венчании Штольмана и Нежинской… Павел вспомнил, как полковник Варфоломеев резко оборвал его, так и не рассказав, что ожидает надворного советника. Сколько ещё Штольману предстоит провести в крепости? Анна надеется на чудо?       Нет, пусть сам полицейский чиновник при их встрече всё ей расскажет. Ему придётся это сделать, чтобы объяснить причину своего исчезновения и пребывания в Шлиссельбургской крепости. Он должен будет рассказать о своих подвигах, которые совершал, чтобы спасти свою любовницу от справедливого наказания за совершённые преступления. Анна должна услышать это только от господина Штольмана — пусть правда, какой бы горькой она ни была, обрушится на неё из его уст.       Павел уже не сомневался, что ему не удастся быстро заснуть: он так и останется пленником своих мечтаний и планов, раздираемый между сладостными грёзами и жестокой реальностью. А ведь с утра ему придётся полностью сосредоточиться на поисках Лассаля и архива Гордона Брауна — задание Варфоломеева требовало максимальной концентрации и времени, а значит, о мечтах придётся на время забыть, упрятав их в самый дальний уголок души.       Охватившее чувство голода, настойчивое и властное, напомнило Павлу о знаменитом и дорогом ресторане на улице Фобур‑Монмартр, который славился своей изысканной кухней и работал до утра — там, в приглушённом свете свечей, можно было на мгновение отрешиться от тревог. Не размышляя долго, он остановил первый свободный фиакр и, стараясь унять внутреннюю бурю, приказал вознице ехать к ресторану.       Блиставший огнями фасад притона любителей ночных увеселений бросал снопы света на четыре прилегающие улицы, озаряя булыжную мостовую и отбрасывая причудливые тени от газовых фонарей. Вереница фиакров дожидалась разъезда: кучера в высоких цилиндрах и тёплых пальто переговаривались, похлопывали себя по бокам, чтобы согреться, а лошади, покрытые клетчатыми попонами, нетерпеливо переступали копытами, выпуская клубы пара изо ртов.       В просторном зале над столиками поднимался белесоватыми струйками табачный дым от папирос и сигар, смешиваясь с ароматами дорогих духов. Метрдотель в чёрном фраке, белоснежной манишке и с накрахмаленным галстуком‑бабочкой, встретивший Павла, почтительно склонил голову и показал на свободный столик у высокой пальмы в резной деревянной кадке, раскинувшей тёмно‑зелёные глянцевые листья, в которых мерцали отблески света. Мягкий свет ламп с абажурами из цветного стекла мерцал в её густой листве, создавая причудливую игру теней на стенах, украшенных золочёными молдингами.       Сделав заказ, Павел оторвал глаза от тиснённой золотом карты вин и стал разглядывать посетителей ресторана. В мягком свете роскошного зала, украшенного изысканными хрустальными люстрами с подвесками и дорогими элементами декора — зеркалами в рамах из красного дерева, мраморными бюстами и картинами в тяжёлых золочёных рамах, — выделялись респектабельные буржуа. Мужчины в безупречно сшитых костюмах из тонкой шерсти и шёлка носили ухоженные усы, завитые на концах, и бросали вокруг уверенные взгляды. Они сидели в обществе дам в роскошных нарядах из дорогих тканей — атласа, бархата и муара — с тонкой вышивкой и кружевами шантильи, со сверкающими драгоценностями на шее, ушах и запястьях: жемчужными нитями, бриллиантовыми брошами и сапфировыми подвесками. Их манеры — неторопливые жесты, сдержанные улыбки, умение держать спину прямо — говорили о высоком положении в обществе.       Павел заметил холёных и надменных аристократов: в их осанке и манерах безошибочно угадывалось знатное происхождение. Они носили фраки тёмных тонов, жилеты с вышивкой, булавки с родовыми гербами в галстуках. Их лица выражали холодное достоинство и самоуверенность, а взгляды казались чуть снисходительными по отношению к остальным посетителям — словно они снисходили до присутствия в этом месте.       Кроме того, штабс-ротмистр без труда узнал среди гостей оживлённых русских нуворишей — представителей новообретённого богатства. Их лица раскраснелись от излишнего веселья или, возможно, от крепких напитков; они громко общались между собой, смеялись слишком звонко, размахивали руками и демонстрировали своё материальное положение через вызывающие аксессуары: массивные золотые перстни с рубинами и изумрудами, толстые цепочки для часов, булавки для галстуков с крупными бриллиантами.              Спустя некоторое время он заметил, как между столами медленно и плавно идёт хорошенькая девушка, направляясь прямо к нему. Её походка была словно танец — лёгкая, почти невесомая, казалось, она скользила по полу, не касаясь его. На ней было бледно‑сиреневое кашемировое платье, которое мягко обрисовывало её изящную талию и подчёркивало высокую грудь. Взгляды мужчин, словно магнитом, притягивались к ней — к её лёгкой походке, к игре света на гладкой ткани платья, к тому, как она, не глядя ни на кого, уверенно двигалась вперёд.       Штабс‑ротмистр заметил её ещё у входа в зал — тогда она стояла вместе с тремя дамами, явно старше её. По их внешнему виду и манере держаться можно было понять, что все они относятся к той категории, которую называли ночными бабочками. Они ярко выделялись на общем фоне гостей ресторана, словно таинственные создания, слетевшиеся на свет и теплоту уютного заведения. Каждая из них, несмотря на внешнюю броскость, не могла затмить молодость и естественную красоту девушки в сиреневом — её свежесть, лёгкость, едва уловимую наивность, пробивавшуюся сквозь опытность.       Тогда она бросила ему беспечную и манящую улыбку — с игривым вызовом, от которого у Павла на миг перехватило дыхание. Тонкий изящный нос, выразительные чёрные глаза придавали её облику особую притягательность. Её полные губы, чуть приоткрытые, и немного пухлый подбородок придавали лицу мягкость и очарование, подчёркивая молодость и естественность её внешности. В целом, это было очаровательное, немного лукавое лицо — такое, что, задержав на нём взгляд, уже не хотелось его отпускать.       Приветливо кивнув Павлу, девушка с самым непринуждённым видом уселась напротив него. Её глаза искрились азартом и лёгкой игривостью, когда она обратилась к нему:       — Месье, разрешите наш спор! — с улыбкой попросила она, слегка наклонив голову и указав лёгким кивком в сторону трёх кокоток, которые внимательно наблюдали за ними. — Если я выиграю — два наполеондора окажутся у меня в кармане. Если же проиграю — придётся отдать два наполеондора.       Павел усмехнулся, почувствовав, как внутри просыпается интерес — не просто к игре, а к самой этой девушке, к её дерзкой уверенности, к тому, как она смотрела на него, будто уже знала какой‑то секрет.       — Так в чём суть спора, красавица? — с лёгкой насмешкой и игривым блеском в глазах спросил он, наклонившись чуть ближе, почти шёпотом.       — Я уверена, что вы иностранец, скорее всего, русский. А мои подруги настаивают, что вы француз и к тому же парижанин. Если вы действительно иностранец, то кивните головой.       Павел рассмеялся — искренне, от души, — и утвердительно кивнул, подтверждая правоту девушки.       В тот же миг она захлопала в ладоши, глаза заблестели, словно в них вспыхнули маленькие звёзды. С триумфальным видом она взглянула на своих подруг, которые, хоть и были побеждены в споре, всё же улыбались, признавая исход. Шутливый спор выглядел для штабс‑ротмистра как маленький театральный эпизод, в котором каждый участвовал с азартом и интересом, но только она одна играла по-настоящему.       — А мне полагается награда? — шутливо спросил Павел, подмигнув девушке. Его глаза блестели от веселья, а в груди разливалась приятная теплота.       — В качестве награды я могу остаться и поужинать с вами, — ответила девушка с лёгкой самоуверенностью в голосе, бросая ему игривый взгляд. — Правда, при одном условии: сделайте для меня заказ и оплатите из своего кошелька. Я уверена, что он у вас довольно тугой.       Штабс‑ротмистр не удержался от громкого смеха. Ситуация начинала его забавлять, но за весельем уже проступало что‑то другое — едва уловимое волнение, предвкушение чего‑то нового, необычного.       — Так и быть, моя прелесть! — произнёс он с лёгкой театральностью, изображая рыцаря, готового угодить даме сердца. — Что тебе заказать? Не стесняйся, выбирай всё, что хочешь!       Девушка быстро окинула взглядом стол, расставленные на нём блюда и напитки, словно выбирая среди них самые изысканные лакомства. Со спокойствием, граничащим с наглостью, она сказала:       — Повторите ваш заказ.       Павел усмехнулся и, подозвав официанта, заказал бутылку росолиса, нежное и сочное жаркое из козлёнка, несколько салатов со свежими овощами, рис с ветчиной в горшочке, а к кофе — пирожки с персиками и сливками и свежие фрукты.       — А что ты ещё хочешь? — он повернулся к девушке, ожидая её ответа, вглядываясь в её лицо, пытаясь разгадать, что скрывается за этой улыбкой.       Девушка рассмеялась — звонко, легко, — и, помедлив немного, отрицательно покачала головой.       — Как тебя зовут?       — Жанна! — не чинясь, ответила девушка. — А вот ваше имя я не хочу знать, хотя вы очень красивы, месье! Я никогда раньше не встречала таких красивых серых глаз.       Жанна с явным удовольствием наблюдала за официантом, расставляющим тарелки на столе. Её взгляд скользил по бокалам, по ароматному жаркому, по фруктам, в нём читалось чистое, почти детское наслаждение моментом.       — Что ты будешь пить, Жанна? Росолис, вино, может, коньяк?       — Росолис. В этом ресторане он самый лучший в городе.       Павел кивнул официанту.       — Так за что будем пить? — приподнимая свой бокал с вином, спросил Павел, чувствуя, как нарастает внутри странное, волнующее ощущение — будто этот вечер может стать чем‑то большим, чем просто случайная встреча.       — Давайте за этот вечер, за вас и меня! — с игривой улыбкой предложила она и поднесла бокал к губам.       Отпив несколько глотков вина, Жанна с явным аппетитом принялась за еду, наслаждаясь вкусом блюд. В коротких паузах она охотно отвечала на вопросы Павла о себе. Он, в свою очередь, внимательно слушал её, время от времени задерживая захмелевший и затуманенный взгляд на бьющейся голубой жилке под тонкой, почти прозрачной кожей на её шее. Когда девушка наклонялась к своей тарелке, взгляд Павла останавливался на золотистых полушариях в глубоком декольте платья — и каждый раз он ловил себя на мысли, что не может отвести глаз.       Внезапно вспыхнувшее желание, острое и жгучее, заставило Павла откинуться на спинку стула и взглянуть на девушку уже без улыбки, без какого‑либо тепла — лишь холодный, почти безучастный взгляд, за которым бушевала буря. Штабс‑ротмистр уже знал, что уступит этому внезапному порыву, который на короткое время позволит ему забыть обо всех мечтах, тревогах. Это желание обещало мгновение наслаждения. Оно пройдёт столь же быстро, как и возникло. Короткая иллюзия любви за звонкие монеты и без обязательств.       Когда же у него в последний раз была женщина? Он с досадой и явной неприязнью вспомнил баронессу Б… — приятельницу сестры Елены. Их короткая связь с первого дня их знакомства оставляла у него после каждой их встречи ощущение пошлости и лжи, и не было в ней лёгкости и естественности, как в отношениях с Диной.       Всё‑таки девушка, несмотря на свой юный возраст, оказалась куда более опытной, чем предполагал Павел. Она заметила многозначительные взгляды, которые он бросал в её сторону, и не менее красноречивые намёки, заключённые в его манере держаться.       — Ко мне или к вам, месье? — спокойно, но с явной уверенностью в голосе спросила Жанна, слегка приподнимая брови. Она сделала последний глоток вина и медленно провела языком по краю бокала. Её взгляд задержался на Павле — долгий, изучающий, почти вызывающий.       — К тебе, — без излишних эмоций произнёс он и кивком головы подал знак официанту…

***

      В голове Якова Платоновича стучали молоточки, отдавая болезненной пульсацией в затылок, словно кузнец неустанно бил по наковальне прямо в висках. Он медленно поднял голову, чувствуя, как боль волною распространяется от висков ко лбу, и с усилием взглянул на настенные часы. Бронзовый циферблат с изящными римскими цифрами показывал почти восемь часов утра — первые лучи восходящего солнца уже пробивались сквозь тяжёлые шторы, бросая золотистые блики на поверхность мебели. С досадливой гримасой, исказившей черты лица, он покосился на небольшой столик у окна, где стояла бутылка коньяка, в которой осталось немного янтарной жидкости, отливавшей тёплым медовым светом в утреннем свете. Яков Платонович вздохнул с облегчением: всего лишь несколько глотков живительной влаги, и туман, застилавший разум, рассеется, а мысли обретут прежнюю ясность и остроту.       В первой половине дня Штольману надлежало добраться до штаба сухопутных войск Франции, что находился на улице Святого Доминика, в седьмом округе Парижа — одном из самых престижных районов столицы, где величественные особняки соседствовали с тенистыми бульварами. Никак нельзя было откладывать важную встречу с графом де Верженом: он обещал полковнику Осипову собрать все имеющиеся сведения об унтер‑офицере Жане Лассале — человеке, чьё имя, словно призрак, то и дело возникало в запутанном клубке событий, произошедших в Затонске. Необходимо во что бы то ни стало найти этого француза или, в крайнем случае, отыскать архив химика Гордона Брауна. А во второй половине дня следовало доехать до живописного квартала Марэ и встретиться с Шиловым и Ульяшиным, дабы выяснить, насколько они продвинулись в своих поисках неуловимого Лассаля. Учитывая важность предстоящих встреч, времени должно было хватить не только на дорогу, но и на то, чтобы привести себя в порядок: освежиться, побриться, сменить рубашку и придать своему облику подобающую случаю респектабельность.       Штольман решил зайти в одно из тех маленьких уютных заведений, что, словно жемчужины, были разбросаны по всему Парижу, — там всегда можно насладиться свежесваренным кофе с тонким ароматом и традиционными французскими булочками, только что из печи. Однако при мысли о еде у Якова Платоновича невольно пробежала лёгкая тень неприятия — быть может, виной тому было изрядное количество коньяка, выпитого накануне в течение долгого вечера, когда одиночество и горечь терзали душу.       В кафе, украшенном изящными зеркалами и лепниной, он заказал две чашки крепкого кофе и пару золотистых круассанов, решив, что заставит себя съесть их, несмотря на полное отсутствие аппетита. Потягивая небольшими глотками горячий напиток, чьи горьковатые ноты приятно щекотали нёбо, он вернулся мыслями к событиям минувшего дня.       Он отчётливо помнил, как по инерции, словно сомнамбула, дошёл до Люксембургского сада, где тенистые аллеи манили прохладой. По дороге, в одной из старинных лавок с вывеской, потемневшей от времени, купил бутылку коньяка «Martell» — напиток истинных ценителей — и, бережно держа её в руках, наконец‑то добрался до дома, где снял для себя небольшую двухкомнатную квартиру с видом на тихий дворик. И хотя в голове у него вечером кружился рой беспокойных мыслей, с помощью которых он тщетно пытался сохранить душевное равновесие, душевная боль от увиденного у дома, где жила Анна, оказалась столь сильна, что он не заметил, как осушил почти всю бутылку, а потом без сил рухнул на кровать и забылся тяжёлым сном без сновидений.       «Всё-таки господин Шилов! — Яков Платонович пальцами сжал виски, пытаясь унять тупую, ноющую боль, что не желала отступать. — Барышня Миронова стала взрослой и смогла оценить достоинства нового избранника — молодого, статного, да ещё и единственного сына богатого и чиновного батюшки из Петербурга. О, сколь блестяща его перспектива!»       О штабс‑ротмистре в двух словах Якову Платоновичу рассказал филёр Франт, человек проницательный и осведомлённый.       «Всё правильно! Более чем достойный кандидат в женихи для дочери провинциального адвоката, — размышлял Штольман с горечью. — А что он? Полицейский чиновник с разрушенной карьерой, пусть не бедный, но и не богатый, не имеющий ни высокого чина, ни влиятельных покровителей. Что такой жених может предложить юной, прекрасной девушке, достойной самого лучшего? Всё подталкивает к тому, что Анна должна остаться в прошлом — прекрасным, невозвратным воспоминанием о барышне на механизме, чей образ навсегда запечатлелся в его сердце…»       Жизнь — обман с чарующей тоскою,       Оттого так и сильна она,       Что своею грубою рукою       Роковые пишет письмена…       Да, именно грубая, неумолимая рука судьбы разлучила его с барышней Мироновой, словно жестокий палач, обрубивший все нити надежды. Однако маленький, едва теплившийся огонёк сомнения, упрямый и настойчивый, словно мотылёк, летящий на пламя, настойчиво нашептывал Штольману:       «Ты должен встретиться с Анной, во что бы то ни стало. Необходимо рассказать ей о своём тяжёлом ранении, о том, как тебя, без сознания, словно мертвеца, доставили в Петербург в тюремную больницу, где стены давили на душу, а воздух был пропитан отчаянием. Она должна узнать о твоём пребывании в крепости, о тех испытаниях, что выпали на твою долю. Наконец, открой девушке всю правду о своих отношениях с Ниной — пусть она сама решит, достоин ли ты её любви и доверия. Не тебе решать за неё, Яков Платонович, — Анне принадлежит право выбора, право судить и прощать…»