Часть 23 Шаг навстречу

      — Вы знаете, месье Штольман, что раскалённые солнцем пески могут издавать звуки? — спросил граф де Вержен, вставая из-за стола и направляясь навстречу Якову Платоновичу. Высокую фигуру полковника со смуглым лицом ладно облегал приталенный китель из тёмно-синего сукна; красные штаны были аккуратно заправлены в высокие чёрные сапоги из превосходно выделанной лаковой кожи. Высокий статус офицера штаба сухопутных войск Франции подтверждали золотые витиеватые узоры на воротнике, погонах и обшлагах.       — Не довелось мне побывать в пустыне, господин граф, — Якова Платоновича Штольмана немного озадачил неожиданный вопрос. С утра всё складывалось для него удачно: он нашёл графа Вержена в штабе сухопутных войск Франции, который находился на улице Святого Доминика. Дежурный офицер подтвердил, что полковник находится в своем кабинете и готов принять месье Штольмана. В сопровождении унтер-офицера Яков Платонович поднялся на третий этаж и вошёл в просторный кабинет, где вдоль стен стояли шкафы, а оставшееся пространство стен, обшитых дубовыми панелями, закрывали карты и схемы.       Граф де Вержен указал на два обитых чёрной кожей кресла у окна, и, после того как Яков Платонович занял одно из них, сам устроился в другом.       — Я провёл в Алжире и Тунисе около пятнадцати лет и нигде не встречал такого удивительного сочетания суровой красоты и изящной гармонии, таящей в себе загадку, — заговорил полковник.       С пристальным вниманием разглядывая собеседника, он, раскурил сигару.       — Северное побережье Африки, где я служил, омывается прозрачными и чистыми водами Средиземного моря. Горные цепи возвышаются над живописными зелёными долинами, создавая захватывающий контраст с лазурью неба и морской глади. Эта земля прежде всего пленяет своими древними традициями.       После небольшой паузы, взглянув на растерянное лицо русского, полковник Вержен усмехнулся:       — Но довольно лирики! Вы, месье Штольман, пришли ко мне не для того, чтобы слушать мои рассказы об удивительной природе африканского континента и его бескрайних просторах. Вас интересует нечто более конкретное и важное. По просьбе моего старого друга, полковника Осипова, мне удалось собрать для вас сведения об унтер-офицере Жане Лассале.       — Господин граф, меня, прежде всего, интересует та информация, которые могли бы пролить свет на то, где именно этот человек может находиться в настоящее время.       — Я полагаю, месье Штольман, вы согласитесь, что легче всего найти человека, когда вы хорошо осведомлены о нём. Позвольте мне поделиться всем, что я узнал о Лассале от его сослуживцев, а вы сами решите, какие сведения представляют наибольшую ценность для вас.       — Да, так будет лучше всего, — согласился Штольман.       — Удивительно, но о нём не так много удалось узнать. Лассаль не любил распространяться о себе. Я поговорил с несколькими его сослуживцами, которые служили с ним в отдалённой крепости на юге Алжира. Все они описывают его как человека крайне замкнутого и подозрительного. Один из них, как и Лассаль, принимал участие в десанте, который в 1881 году пересек границу между Алжиром и Тунисом. Но давайте обо всём по порядку. Жан Лассаль родился в Руане. Его родители владели небольшой таверной, которая впоследствии перешла к старшему брату унтер-офицера. А Жан Лассаль отправился в Африку. Все, как один, охарактеризовали его как очень жестокого человека. Он был из тех солдат, которые не считали арабов и берберов за людей и часто грабили их, когда были уверены, что их действия останутся безнаказанными. Однажды в песчаных барханах неподалёку от крепости, где служил унтер-офицер Лассаль, нашли тела двух ограбленных и убитых богатых берберов со сломанными шейными позвонками. История получила широкую огласку, так как убитые оказались близкими родственниками вождя местного племени. И хотя никто не сомневался, что это дело рук Лассаля, доказать его вину так и не удалось.       — Почерк Лассаля, — подтвердил Штольман, — ни одного свидетеля, ни малейшей улики против него.       — Похоже, вы хорошо его знаете, — заметил полковник.       — Пришлось столкнуться на узкой дорожке.       — Унтер-офицер Лассаль участвовал в штурме тунисского города Сфакс, когда вспыхнуло восстание кумиров в апреле 1881 года. Наши девять броненосцев с моря обстреляли город, используя всю мощь артиллерии, чтобы подавить сопротивление повстанцев. И несмотря на интенсивный и непрекращающийся огонь и применение тяжелой тактики «выжженной земли», которая заключается в уничтожении всего живого и ценного, что может быть использовано противником, город нам удалось захватить лишь в июле 1881 года. Среди первых, кто вошёл в Сфакс, был унтер-офицер Жан Лассаль. Он не щадил никого, но его жестокость была избирательна: направлена только на состоятельных арабов. Главной целью Лассаля было не подавление выжившего противника, а личное обогащение: он занимался грабежом, присваивая золото, драгоценности и другие ценности, которые находил в богатых домах. После взятия Сфакса Жан Лассаль был вынужден покинуть колониальные войска в Тунисе, так как его ненавидели арабы, а многие сослуживцы, мягко говоря, недолюбливали. Унтер-офицер вернулся во Францию богатым человеком благодаря «трофеям» из Туниса. Он приобрёл дом на престижной улице Гёрэн, где открыл школу фехтования, которая быстро приобрела известность среди парижской молодежи и аристократии. Но бог всё же наказал его за преступления. Когда компания инженера Фердинанда де Лессепса взялась за строительство Панамского канала, вам должно быть, месье Штольман, известно, что это событие стало одним из самых масштабных инженерных проектов своего времени.       — Да, о Панамской афере даже наши газеты смаковали подробности.       — Так вот, Лассаль, движимый жаждой обогащения, заложил свою школу фехтования. На вырученные средства он приобрёл акции «Компании Новой Панамы». Однако после внезапной приостановки работ в 1883 году, вызванной финансовыми трудностями, а также эпидемиями и техническими проблемами, «Компания Новой Панамы» объявила о своём банкротстве. Жан Лассаль, как и около восьми сотен французских рантье, потерял все свои вложения. Он был вынужден продать свою школу, чтобы покрыть задолженности по залогу. Через несколько месяцев он проговорился одному из своих сослуживцев, с которым изредка встречался, что его нанял в качестве учителя фехтования один русский аристократ.       — Всё верно, господин полковник, он появился в Российской империи вместе с князем Разумовским, — кивнул головой Штольман. — Он не только обучал князя искусству владения рапирой, на его совести несколько убийств. Жан Лассаль присвоил себе то, что не принадлежит ему. К сожалению, российской полиции не удалось его задержать.       — Вам не выдадут его без неопровержимых доказательств?       — У меня нет в этом сомнений, господин полковник? — усмехнулся Штольман.       — Что же вы хотите от него?       — Мы хотим вернуть похищенное этим господином.       — Лассаль — мой соотечественник, однако я искренне желаю вам удачи. Она вам точно понадобится. Как мне сообщил полковник Осипов, вы не хотите раскрывать свои планы французской полиции. Со своей стороны, я пообещал ему, что урегулирую все возможные претензии, которые могут возникнуть у парижской префектуры полиции к вам… И вот ещё что — Жан Лассаль нагрянул буквально пару недель назад к одному из солдат, с которым несколько лет прослужил в крепости в Алжире. Выглядел довольным и проговорился, что скоро вернет свою школу фехтования…       — Вот как! — задумчиво протянул Штольман. — Похоже, у Лассаля пока недостаточно средств, чтобы выкупить школу сейчас, но он уверен, что скоро сорвёт крупный куш. Это вселяет надежду… Вы даже не представляете, господин граф, насколько именно эта информация важна для нас…        По пути с улицы Святого Доминика в квартал Марэ, Штольман снова вернулся к мыслям об Анне. Всегда у него было ощущение постоянного, хотя и нереального присутствия рядом с собой этой девушки. Казалось, что он унёс с собой частицу её существа. Яков Платонович с лёгкостью мог представить её облик. Это была странная для него одержимость — сокровенная и волнующая. Даже после того как увидел Анну в обществе штабс-ротмистра Шилова, он не сомневался, что никаким напряжением воли не сможет избавиться от мыслей о девушке, пока не поговорит с ней. Следовало разобраться в том, что произошло между ними и, возможно, в том, что может произойти в будущем. Желание внести ясность в их отношения оказалось настолько сильным, что затмило все сомнения. Осознание истины обычно помогает найти лучшее решение. В дневные часы Анну, вероятнее всего, будет трудно застать дома. А неожиданное появление вечером, без предупреждения, представлялось Штольману уже неуместным. Возможно, удастся остаться с ней наедине и поговорить без посторонних в первой половине ближайшего воскресенья, даже независимо от того, как девушка воспримет его неожиданное появление. Он расскажет ей о своем ранении, о пребывании в Шлиссельбургской крепости. Признает, что заслужил наказание. Не стоит утаивать от Анны и правду о своих отношениях с Ниной, которые были важной частью его жизни. И уж тем более он должен рассказать о Володе. Ведь заботу о мальчике он взвалил на свои плечи, так как не смог отказать женщине, которую очень любил когда-то.       Если же окажется, что Анна приняла решение забыть его, отпустить прошлое и идти дальше по жизни без него, то не стоит из этого делать трагедию. Сколько раз он убеждался на своём горьком опыте, что ненависти и отчаяния следует избегать. Нужно принять горькую, но объективную истину — на свете вечной любви не бывает. Люди приходят в жизнь друг друга на определенные сроки, сходятся и расходятся по разным причинам. В конце концов он сумеет оправиться от разочарования.       Когда фиакр, в котором находился Штольман, проезжал мимо шумной и многолюдной Рождественской ярмарки, Яков Платонович ощутил приближение праздника. Кондитерские лавки наполняли улицы сладким ароматом корицы и гвоздики, а витрины магазинов и небольших лавочек пестрели праздничными украшениями. Особенно выделялись нарядные ёлочки, украшенные разноцветными шарами и блестящей мишурой. До Якова Платоновича донеслись смех и радостные детские голоса. Маленькие парижане с любопытством рассматривали прилавки, где продавались игрушки и сувениры: ангелочки, рождественские венки и игрушки ручной работы. Особенный восторг у детей вызывали музыкальные шкатулки и куклы в нарядных платьях. Взгляд Штольмана невольно задержался на фигурках предназначенных для Рождественского вертепа, который воспроизводил сцену рождения Христа. Животные, вырезанные и раскрашенные с большим мастерством, создавали ощущение живой природы: пушистые овечки, маленькие козлята и серый ослик, покорно склонивший голову. Трогательно выглядели фигурки Иосифа, Марии и младенца Иисуса. Глаза Иосифа словно смотрели в будущее, полное надежд. Мария стояла в изящной позе и с нежной и грустной улыбкой смотрела на крошечного малыша в деревянных яслях, словно уже предвидела его удивительную судьбу.       А он Рождество встретит, скорее всего, в одиночестве. Глядя на маленьких парижан, Яков Платонович невольно вспомнил рождественские праздники далекого детства. С каким нетерпением он ждал их.       В Императорском училище правоведения, где он учился, младшие воспитанники должны были подчиняться старшим, которые наслаждались своей властью над слабыми. В младших классах Штольману тоже доставалось. Яков Платонович вспомнил один из таких случаев, который произошёл перед рождественскими каникулами. Один из старших воспитанников поймал его, — худого, с чёрными кудрями и большими глазами — воспитанника младшего класса, и, удерживая за воротник куртки, притащил в дортуар. Затем он намазал горчицей кусок хлеба и протянул Якову со словами: «Изобрази удовольствие!» Маленький Штольман ел, глотая слёзы. Став старше, он уже мог постоять за себя.        После унылых дортуаров было так хорошо оказаться на зимних каникулах в тепле и уюте квартиры родителей на Кирочной улице. В гостиной уже стояла празднично украшенная ёлка. А в Рождественскую ночь, словно по волшебству, под ней появлялись роскошные книжные новинки, самые лучшие коньки и пушистый тёплый шарф, который ещё хранил тепло материнских рук…       У ажурных чугунных ворот дома, где остановились Шилов и Ульяшин, Якова Платоновича догнал запыхавшийся Михаил.       — Ну и шаг у вас, Яков Платонович! — переведя дух, выпалил он. — Насилу догнал.       — Здравствуй, Ульяшин! Ты откуда? Я же просил ждать меня у себя!       — Так Павел Сергеевич дома, — выпалил вахмистр и, показывая на несколько изящных упаковок сигар «Job», договорил: — Да вот, голова садовая, забыл купить ему сигары. Еще накануне Павел Сергеевич просил. Я ведь, Яков Платонович, каждый день рано утром и вечером по улице Гёрэн, мимо школы фехтования, прогуливаюсь часа по два. Только давно не наведывался француз в свою квартиру.       — Ты сообщил штабс-ротмистру о моём приезде?       — Какое там? Я так и не дождался его вечером. Видно, вернулся уже под утро.       — Вот как, под утро! — усмехнулся Яков Платонович. —Не теряет время зря господин Шилов? Он не забыл, зачем в Париж приехал?!        Тон, с каким Штольман договорил, был более резким, чем он ожидал от себя. Чтобы совладать с собой, Яков Платонович остановился, перевел дыхание и обратился к Михаилу.       — Вот что, Ульяшин, давай-ка мы пройдёмся. Ты введёшь меня в курс дела. А твой штабс-ротмист пусть отсыпается после воскресных похождений…       — Яков Платонович, вы! — поражённый Павел застыл в дверях гостиной. — Но как… — невнятно заговорил он и внезапно осёкся. Некоторое время Штольман и штабс-ротмистр Шилов смотрели друг на друга в упор. Каждый пытался проникнуть в мысли другого.       — Вижу, не ожидали увидеть меня в Париже, господин штабс-ротмистр, — наконец невозмутимо произнёс Штольман. — И тем не менее нам придётся продолжить поиски Жана Лассаля, объединив наши усилия. Возможно, тогда удастся найти если не его, то хотя бы архив Гордона Брауна.       — Нам не сообщили, кто присоединится к нам в Париже, — довольно резко заметил штабс-ротмистр.       — Вероятно, это было связано с определёнными проблемами, — спокойно и с лёгкой улыбкой произнёс Яков Платонович. Он с особым удовлетворением отметил для себя, что штабс-ротмистр не может сравниться с ним в умении владеть собой, сохранять хладнокровие и внутреннее спокойствие даже в самых непростых ситуациях. Штольман, словно видел штабс-ротмистра впервые, с пристальным вниманием окинул взглядом молодого человека. Первым делом он обратил внимание на одежду штабс-ротмистра — темно-серую визитку из тонкой английской шерсти, сшитую, очевидно, на заказ именно для молодого человека, обладавшего утончённым вкусом истинного представителя особой, дворянской расы. На лице Павла Сергеевича с большими выразительными серыми глазами не было и малейшего следа усталости, несмотря на бурно проведённую ночь. Взгляд Якова Платоновича задержался на лице штабс-ротмистра, который под маской спокойствия пытался скрыть свои эмоции, которые, без сомнения, нахлынули на него. Господин Шилов не мог не знать о близких отношениях Анны с ним.       Анна и штабс-ротмистр? Что же в нём такого особенного, что заставило её выбрать именно его среди других молодых людей, стремившихся завоевать её внимание и расположение? В чём заключается его притягательность, которая выделяла его на фоне остальных? Возможно, это не только внешность, но и особая манера поведения, интеллигентность, чувство юмора или талант понимать её мысли и чувства без лишних слов. Наверное, для Анны Павел Сергеевич обладает каким-то внутренним обаянием.       Однако все эти размышления заглушал один навязчивый вопрос, который не давал покоя: «Шилов провёл ночь у неё?» Эта мысль возникла сразу же, как только Ульяшин проговорился, что штабс-ротмистр вернулся под утро, и вызвала ревность и непонимание. Но тут же, стараясь взять себя в руки, он с негодованием одёрнул себя, повторяя: «Даже если это так, не тебе быть судьёй!» Но осознание, что он уже не сможет повлиять на ситуацию, сделало его размышления особенно острыми и болезненными.