Столкновение плюс 17 часов 10 минут

Радек по-прежнему спал. Или был без сознания. Или еще что-то. В любом случае, не реагировал. Пытаясь быть послушным ассистентом маленькой врачихи, Родни потрогал его руки и ноги. Прохладные, но не холодные. Он задержал на мгновение его руку в своей, прежде чем засунуть ее под одеяло. Эй, Радек был без сознания; он не узнает. Он посидел рядом какое-то время, не зная почему, просто наблюдая за тихой активностью в инженерном отсеке. Глаза горели от недостатка сна, но он был слишком возбужден, чтобы заснуть. Новак свернулась под одеялом у стены, положив здоровую руку под голову, сломанная была прижата к груди. Гермиод, по-прежнему в своей идиотски выглядевшей куртке, работал один, рядом стоял солдат с винтовкой, охраняя его от саботажников, или от волков, или…какая разница. Родни встал и подошел к нему. Солдат тут же поднял винтовку и направил ее на Родни. – Эй! – он пораженно и возмущенно поднял руки вверх. – Простите, сэр. Сюда никому нельзя. – Это приказ Колдвелла или его серого высокопреосвященства? – Родни ткнул в сторону Гермиода и получил в ответ взгляд прищуренных глаз Асгарда. – Слушай, тут чертова уйма работы, и абсолютно смешно пытаться сделать все в одиночку, Гермиод. – Я прекрасно справляюсь, доктор МакКей, и я не считаю, что вы сможете чем-то мне помочь. – Да ну? Твоя маленькая серая задница на кону вместе с нашими, знаешь ли. Понятия не имею, как Асгарды выдерживают холод, но думаю, что замораживание не самая приятная для вас смерть. Ты знаешь, что тебе нужна моя помощь; ты просто слишком чертовски упрям, чтобы признать это. Асгард склонил голову набок и посмотрел на Родни со своим обычным трудночитаемым выражением. Родни мог видеть его дыхание – маленькие хлопья белого пара. – Возможно, вы сможете подержать мне фонарь. – Это начало, – пробормотал Родни, и шагнул вперед, но солдат снова преградил ему путь. – Простите. Вы не можете здесь находиться, доктор. Эта область под охраной. Гермиод направил пристальный взгляд на молодого человека. – Я требую присутствия этого человека. Солдат был неподвижен. – Простите…э….сэр. Я не могу. У меня приказ. Родни вскинул руки в воздух. – Просто великолепно! Вы предпочитаете замерзнуть до смерти, рядовой? – Летчик, сэр. – Что? О, какая разница? Слушайте, я уверен, когда они давали вам ваши приказы, они не имели в виду меня. Просто позвоните Колдвеллу, и все выяснится. Как вас зовут? Мне нужно ваше имя, летчик. Винтовка оставалась поднятой, хотя не направлена на него, но это могло измениться при малейшем движении. – Рядовой Брэдли, сэр. И вообще-то вас специально упомянули. Никому из ученых не позволено приближаться к двигателям. У Родни отвисла челюсть. – Колдвелл, ах ты параноик, сукин сын… Неожиданная вспышка активности в отсеке прервала его. Раздавались быстрые реплики и разряды портативного дефибриллятора. Родни обернулся, его злость моментально прошла. Радек…Но суматоха была за занавеской, где лежала сержант Пак. Радек проснулся, его голова повернулась в том направлении. Прошипев в сторону Брэдли: – Я еще не закончил, – Родни быстро пересек комнату и сел рядом с Зеленкой. Он не знал, почему делает это, пока не увидел страх в глаза ученого. – Я следующий, – хрипло прошептал Радек. – Нет. Умолкни. Они сидели в напряженной тишине, прислушиваясь к голосам медиков, выкрикивающим приказы, дозы, названия лекарств – слова ничего не говорили Родни, все, что он понимал – что там была критическая ситуация. Из вентиляционной шахты внезапно появилась Кэрол Линг, с тяжелыми приборами в каждой руке. Ее вооруженный эскорт вылез следом, двое солдат с винтовками, которые явно с трудом поспевали за невысокой, но быстро двигающейся женщиной. Линг не стала тратить время, обходя занавеску, просто сорвала ее. Показалось тело Пак в тусклом свете фонарей, рядом двое испуганно выглядевших медиков. Их халаты были заляпаны кровью. Родни отвел глаза, встретившись взглядом с Радеком. – Знаешь, они думают, что мы это сделали? – тихо спросил Радек. Слова Элизабет всплыли в памяти. Позаботься о них, Родни. – Я так слышал, – также тихо ответил он. – Возможно, что один из ученых…- – Нет, – оборвал Родни. – Доктор Прайс – … – Я сказал нет, Радек. На другой стороне комнаты суета стихла. Разряды дефибриллятора прекратились.Линг устало осела на пятки. – Хватит, – услышал Родни ее голос. – Время смерти 11:25 по времени Атлантиса. – Когда один из медиков начал записывать, она горько рассмеялась.– Знаете, в Атлантисе почти полдень. Я даже не замечала. – Сколько уже, доктор? – тихо спросил медик, глядя как Линг накрывает тело Пак простыней. – Восемь, – ответила она, и поглядела на Родни – и выражение ее лица поразило его. Он знал, что доктор не в восторге от него, и не особо переживал по этому поводу, но не понимал, что он сделал, чтобы заслужить этот взгляд, полный открытой ненависти. Искоса кинув взгляд на Радека, он понял, что его друг тоже это заметил. – Родни, что ты сделал – … – Почему все считают, что это я? – Спор был знакомым, успокаивающим – лучше, чем пялиться на труп, окруженный теперь тихими и подавленными медиками, или думать о возможности, что один из его людей за это в ответе. – Знаешь, есть неприятные личности, которые испытывают ко мне антипатию по причинам, не имеющим ничего общего с моей… – Заносчивостью и неумением общаться с людьми? – Да, Радек, как будто ты образец … – Родни замолчал, когда Зеленка вдруг закашлялся. Приступ не прекращался; он скрючился пополам и смертельно побледнел, когда это движение усилило давление на его задетое плечо. Кашель перешел в хрип, когда он пытался вдохнуть. Родни в ужасе попытался поддержать его не поранив; когда Зеленка, задыхаясь, тяжело привалился к нему, он закричал через плечо: – Эй! Линг! Кто-нибудь! Здесь нужна помощь! Раздались быстрые шаги по наклонному полу, и твердые руки оттолкнули Родни. Упав у стены, он сжал руки на коленях, наблюдая, как Линг твердо, но осторожно усадила Радека на место, коснулась его лица. – Радек? Ты слышишь меня? Можешь кивнуть? – Она прижала пальцы к его шее и глянула на часы, подсчитывая пульс. –Он не… – начал Родни, но Линг заткнула его взглядом, обещавшим мучительную смерть, если он сию же секунду не замолчит. – Что вы с ним сделали? – потребовала Линг. На мгновение он лишился дара речи. – Я? Что? Сделав глубокий вдох, Линг, казалось, вновь обрела самоконтроль. Дыхание Радека чуть выровнялось, и он пошевелился. Двое медиков опустили на пол тело Пак и нервно ожидали указаний. – Андерсон, выйдите наружу и принесите чистого снега – твердых кристаллов, если сможете найти, – приказала она одному из них и снова повернулась к Радеку. Родни не закончил. – В чем вы меня обвиняете? Что по-вашему я с ним сделал? Мы разговаривали, и вдруг он начал кашлять и задыхаться. Вы из ума выжили? Линг абсолютно не обращала на него внимания. – Радек, ты меня слышишь? Дыши медленно. Зеленка пробормотал что-то на чешском. – Я умираю? – Нет, – твердо ответила Линг. – У тебя просто обезвоживание. Ты уже очень долго ничего не ел и не пил, поэтому твое горло раздражено. Я приказала санитару принести снега – а, спасибо, Андерсон, – она протянула кружку со снегом Радеку. – Это должно помочь, но будь осторожен – нельзя слишком понижать температуру тела. – Тут есть бутылка воды…или чего-то…Родни принес мне… – Зеленка пошевелил свободной рукой. Линг прижала его руку к полу и сама пошарила вокруг. – Да, я нашла. Я могу дать тебе немного, но не слишком, потому что думаю, что скоро придется оперировать, – ее губы сжались в прямую линию, лицо затвердело. – Буду откровенна – тем дольше ты здесь находишься, тем слабее становишься, и тем более тяжелой будет операция. И я начинаю беспокоиться о циркуляции крови в этой руке. –Вы раньше говорили, что не хотите перемещать его, потому что это слишком опасно. Вы знаете, что делаете, или выдумываете по ходу? – потребовал Родни. Чем больше он волновался, тем более несносным становился – он хорошо знал об этой своей склонности, особенно когда разговаривал с кем-то, кого в любом случае не переносил. – Родни, – тихо перебил Радек. – Она хочет помочь. – В конечном счете, решение будет за тобой, – сказала Линг Радеку. – Хотя я не хочу ждать слишком долго. Прошло почти восемнадцать часов с момента падения, и нам приходится смотреть в глаза тому, что помощи не будет – по крайней мере в ближайшем будущем. На Атлантисе понятия не имеют, где мы. И начинает казаться, что энергии в ближайшее время тоже не будет. Радек, если мы будем оперировать в этих условиях, ты можешь потерять руку или еще хуже. Но если мы будем ждать, твое тело ослабеет и хирургия станет еще тяжелее. Он прислонился головой к стене. – Я доверяю тебе, Кэрол. Делай, что сочтешь нужным. Линг кивнула, в ее глазах была тень. – Тогда я бы подождала еще немного. Дадим Гермиоду больше времени чтобы восстановить подачу энергии, чтобы не пришлось оперировать в таких примитивных условиях.Но не пытайся излишне геройствовать, Радек, потому что тебе понадобятся силы для операции. Скажи нам, если почувствуешь, что это пора сделать. – Скажу, – прошептал он. – Я дам тебе еще немного обезболивающего. А пока можешь немного пошевелиться – подвигать ногами, вроде того. – Больно шевелиться. – Знаю. Но ты уже очень долго сидишь неподвижно. Здесь становится холоднее, а тебе нужно поддерживать циркуляцию крови. Она ввела что-то в капельницу – Родни внезапно захотелось лучше разбираться в медицинской псевдонауке – и осторожно убрала руку у него из-под головы. Наблюдая за этим, Родни ощутил странный укол зависти. Вот этого он не умел делать, никогда не умел – успокаивать людей. У доктора Линг был такой же талант к обращению с больными людьми, какой у Родни к технике. Какой бы резкой и колючей не была эта женщина, она могла отогнать боль прикосновением или словом. Хотя он ни за что не променял бы ни на что свои технические способности – особенно не на талант, который привел бы его в контакт с множеством больным, Родни вполне сознавал свою неадекватность в человеческих отношениях. Он не любил быть плохим ни в чем. Особенно это ему не нравилось, когда приходилось из-за этого наблюдать за страданиями друга. Линг встала, мгновение смотрела сверху вниз на спящего Зеленку, затем собралась уходить. Ее глаза проехались по Родни, и мгновение она выглядела, будто собиралась что-то сказать, но затем повернулась спиной и пошла прочь. – Эй! – он вскочил на ноги и догнал ее. – Мне это надоело, знаете! Мне наплевать, что вы не в восторге от меня, доктор – поверьте, это взаимно. Но что значит, что я сделал с ним? Да за кого вы меня принимаете? Линг остановилась и провела рукой по лицу. Когда она отняла руку, в ее глазах больше не было гнева, но и сочувствия тоже – ее взгляд был ледяным. – Доктор МакКей, я оговорилась. Я очень устала, я только что потеряла пациента и боялась, что могла потерять еще одного. До сих пор боюсь. – Вы будто считали, что я его убил, – Родни попытался рассмеяться, разрываясь между сарказмом и искренним гневом. – Я привык, что не особо нравлюсь людям, но они обычно не считают, что я способен на убийство! – Я оговорилась, – повторила она. – Простите, у меня есть другие пациенты, которых я должна увидеть. Это привлекло его внимание. – Элизабет – как она? Она в порядке? – Колдвеллу лучше бы не вызвать у нее приступ или еще что-то. Линг была абсолютно неподвижна минуту. Он увидел странную вспышку эмоций на ее лице – на мгновение почти убийственная ненависть, но она прошла, и теперь она просто изучала его с отстраненным, холодным любопытством. – Она в коме, возможно, умирает. – Что? – это было все, что он мог выговорить. Наверное, он не расслышал. Элизабет была в порядке. Она проснулась и разговаривала. Он ушел, и – … Это оказалось просто слишком много, после Радека, после всего. Мир вокруг него покачнулся, и палуба под ногами внезапно накренилась куда сильнее, чем минуту назад. Он пошатнулся, и сильные руки подхватили его и опустили на пол.Твердое давление на шею заставило его опустить голову между колен. – Дышите медленно, – сказала Линг. Родни осознал, что его трясет так, что стучат зубы. Он не мог понять этой внезапной мощной реакции. Как будто все случившееся за последние восемнадцать часов вдруг разом обрушилось на него. Элизабет умирала, Радек умирал, он был единственным, кто мог защитить полдюжины ученых от гнева разъяренных солдат, и вдобавок здесь не было Шеппарда, чтобы спасти положение. Не то чтобы вес всего мира не лежал на его плечах прежде. Сколько раз он должен был починить что-то, когда только его мозг и пальцы стояли между полным городом людей и неминуемой гибелью? Но он никогда не был прежде настолько не на своем месте. Дайте ему технологию Древних, и он сможет починить ее, даже если в затылок будут дышать Рейфы. Но…но это…"Я не могу". Он не сознавал, что произнес это вслух, пока голос Линг не произнес: – Не можете что? – Он по-прежнему чувствовал ее ладонь на шее. – Это. Все. – Дернув плечами, он сбросил ее руку и поднял голову, зная, что он выглядит как оживший кошмар, если хотя бы половина из того что он чувствовал, отражалась у него на лице. – Они умирают, Линг. Элизабет и Радек. Я … я не могу -… Он неосознанно сжимал и разжимал кулаки. Он не знал, почему говорит это Линг, в конце концов. Эта женщина его ненавидела. А может, именно поэтому, потому что она ни на йоту не будет сочувствовать, а сейчас ему надо было просто выплеснуть все это, всю накопившуюся боль и ужас, прежде чем они достанут его. Последнее, что ему было нужно, это жалость; куда проще было справляться с ледяными глазами Линг. Но как обычно, когда он переходил из области логики и рационализма в расплывчатую область человеческих эмоций, он не мог подобрать слов. – Это я виноват, – сказал он, уставившись на нее загнанными глазами. – Полет сюда, это была моя идея, вы знаете? Я думал, что мы сможем отслеживать Рейфов в гиперпространстве, но мне нужны были данные…и я пошел к Колдвеллу и уговорил его разрешить использовать "Дедал", и теперь мы здесь, и Элизабет умирает, и Радек тоже…и я не могу… Как это можно объяснить? – Я не могу им помочь, – сказал он, отведя взгляд от нее и уткнувшись им в стену. Дрожь начинала ослабевать, хотя он все еще чувствовал себя ужасно. – Я могу исправить все. Что угодно. А это я не могу исправить. Я вызвал это и не могу исправить. Я даже не могу подойти к двигателям, туда никого не пускают, и…они умрут, и я ничего не могу сделать, чтобы помочь им. Он взъерошил волосы, пытаясь успокоиться. Когда приступ паники начал ослабевать, на его место начало пробираться смущение. Единственное обнадеживающим моментом во всем этом было то, что Линг достаточно его ненавидела, по какой бы то ни было причине, чтобы, вероятнее всего, забыть все, что он сказал. По крайней мере, он надеялся. Украдкой глянув на нее, он заметил, что она не отрываясь смотрит на него взглядом, который был абсолютно нечитаемым, но очень напряженным. Он попытался усмехнуться. – Э, мой сахар крови совершает странные вещи, когда я нервничаю. Я начинаю бормотать всякие глупости. Не обращайте внимания. – Он облизнул губы и поднял на нее глаза. – Как вы считаете, я – мм – могу увидеть Элизабет? Чтобы она знала что я здесь. Линг сдвинула брови. Он по-прежнему не мог сказать, что творится у нее в голове. – Не думаю, что вам позволят, – наконец сказала она. – Мы поддерживаем очень строгую охрану лазарета. – С каких пор? – потребовал он. – С тех пор… – она замолчала, и ему показалось, что она собиралась что-то сказать, но в последний момент передумала. – Довольно тяжело обеспечивать уединение нашим пациентам и без того, что люди постоянно ходят туда-сюда. Не упоминая вопрос безопасности. Но…я посмотрю, что смогу сделать. Когда она повернулась уйти, он дотянулся и схватил ее за штанину. – Эй, – сказал он, и она опустила взгляд. Он ощущал себя жалким дураком, спрашивая это, особенно когда его голос был не особо устойчив – наверное, из-за дыма – и он просто знал, что он сорвется, когда он заговорит…конечно, что и произошло. Черт. – Она правда умирает? Линг стояла и смотрела на него сверху вниз. Родни не представлял, как он сейчас выглядит, сидя на полу с непонятно каким выражением на лице – но у нее было престранное выражение на ее лице, как будто она видела его в первый раз. – Не знаю, – сказала она. – Ее жизненные сигналы очень, очень слабы. Но кажется, сейчас ее состояние стабильно. Хотя, оно казалось стабильным и раньше. Я посмотрю, можно ли вам будет немного посидеть с ней. Родни осознал, что до сих пор держит ее за штанину, и отпустил ее. – Да, – сказал он, потому что уж точно не хотел говорить Спасибо.