4.2 ненависть по пьяни

Голоса и пьяный ржач вырвали Сашу из сна. Первые секунды он растерянно озирался — так привык к лагерному шуму, что на мгновение забыл, где находится. В лагере Андрей вечно матерился под одеялом, играя в сети до утра, и кто-то бродил по коридорам. Но дома у Саши по ночам никто не орал и тем более не визжал. Он нащупал мобильник под подушкой. Экран вспыхнул в темноте. 3:05. Саша уже и сам хотел выяснить, что за шабаш происходит в его квартире: он рывком поднялся с кровати и вышел в коридор. С кухни несло винным перегаром и дешёвыми сигаретами. По голосам сразу узнал мать и Оксану. Он уже собрался выйти, осадить их и разогнать это сборище, но чем отчётливее становились фразы, тем медленнее он шёл. Голос матери, сиплый и пронзительный, дрожал на грани крика: — Ты понимаешь, Оксанка… я не могу на него смотреть. Этот взгляд, глаза, мимика, голос, жесты — всё, всё как у него в молодости! — Она ткнула пальцем в стол, расплескав вино. — Он такой же, как его папаша. Словно судьба решила надо мной поиздеваться. Оксана безучастно кивала, разливая остатки по стаканам: — Да-да, понимаю. Сама через это проходила. Все мужики одинаковые. — Нет, ты нихрена не понимаешь! — Мать почти вскочила. — Он жизнь мне сломал! Думаешь, я мечтала о ребёнке в девятнадцать? Хотела рожать в нищете, в той конуре? Он замуж позвал только потому, что я залетела! Дура была, поверила… Думала: любовь, семья, счастье. Я с детства мечтала вырваться. Встать на ноги, мир увидеть. А в итоге? Вся молодость — псу под хвост. Работа, дом, дети, а он — гуляет! Она залпом осушила стакан, хрипло дыша. Лицо перекосило. — А знаешь, чего я хотела тогда? Аборт! Просто аборт. Должна была его сделать! Куда мне ребёнок? Куда нам ребёнок? Он — второкурсник в общаге, я на рынке пашу, живу у бабки чужой. В таких условиях детей рожают? Я в бедности росла с чётким знанием, что всем на меня насрано. Я не хотела рожать! Но нет, он вцепился: «Мы справимся». И я поверила… Поверила! А теперь каждый раз, когда смотрю на Сашу, вижу то самое «решение». Ошибку, из-за которой всё пошло под откос. — Ну… ты же не виновата, — вяло пробормотала Оксана. — А кто тогда?! — Мать ударила кулаком по столу. — Он! Лучше бы он вообще не появлялся! Не было бы его — мы бы разошлись, я бы жизнь нормальную построила, мужа нашла толкового, семью! А теперь кто я? Разведёнка с двойным прицепом. Кому я теперь такая нужна? Саша замер в темноте коридора, прижавшись спиной к стене. Каждое слово вгрызалось в голову. Он не собирался подслушивать, но ноги будто приросли к полу. Ему никто и никогда не говорил подобного, мать даже отцу таких претензий не выставляла. А теперь говорила, и было видно: верит в каждое слово. Ещё три недели назад она твердила, что любит отца, а теперь ненавидела сына за сам факт его существования. Саша стоял не шевелясь. Ему казалось, они обязаны его заметить. Он не прятался, не ныкался — просто свет не доставал до его тени. Мать плакала, смеялась и снова пила. — Я ненавижу в нём всё. Даже эту его уверенность. Походку! Даже то, как он молчит — это же вылитый отец! Саша не шелохнулся. Слушал. И уже не понимал: это пьяный бред или правда. Как бы он ни цеплялся за логику, как бы ни пытался отмахнуться, слова оставались вопреки воле. Они не исчезали, а ложились в памяти, и Саша не пытался с ними бороться — он просто не хотел услышать это снова. Он шагнул из тени и глухо обронил: — Перестаньте орать. В квартире ребёнок спит. Оксана скользнула по нему насмешливым взглядом — мол, «ты что, пацан, в себя поверил?», а после кивнула матери: глянь, кто пришёл. Но в глазах матери застыла настоящая чёрная ненависть. Даже на отца она так никогда не смотрела. Она буравила его взглядом, не отворачиваясь. Неужели он это заслужил? Или у неё окончательно поехала крыша? Мыслей было много, но Саша гнал их прочь, оставив на лице пустоту. Никто не проронил ни слова. Выдержав паузу, Саша развернулся и ушёл к себе. Теперь курить захотелось и ему.

***

Проснулся рано, в полдевятого, по лагерной привычке. Катя ещё спала. «Ну вот, и у неё сбился режим», — подумал Саша, радуясь лишь тому, что до школы ещё оставался месяц. На кухне стояли три свежие бутылки, хотя вчера он вынес все до единой. Зная Оксану, та притащила свою водку, заполировала пивом и с ней же ушла. Остальное — матери. Катя встала к десяти. Саша подогрел суп. Сестра ела молча, сонно кивая, хотя легла тоже около полуночи. Раньше ему лишь изредка приходилось приглядывать за мелкой, но теперь мать не пропадала на работе, а просто валялась в спальне. И сделать с этим он ничего не мог. Мать выползла на кухню только к обеду. Растрёпанная, в наброшенном халате и с полуприкрытыми глазами. Она молча прошаркала к фильтру и жадно, залпом выпила два стакана воды. — Суп ещё остался, — кинул Саша. Она едва заметно дёрнула плечом, будто отмахнулась. Всё-таки налила себе порцию, села и не смотрела на него. Совсем. Это не было похоже на стыд провинившейся школьницы — скорее она наказывала его молчанием, будто провинившийся школьник тут — он сам. Вчера он слышал всё. Эти слова уже никуда не денутся. Сегодня в ней проступало странное, почти жалкое старание: вести себя так, будто ничего не случилось. Будто не было ни истерик, ни признаний, ни той густой ненависти, вытянутой наружу вином. Днём она пыталась играть роль «просто матери» — холодной, равнодушной, но хотя бы не враждебной. Сын — просто сын, не повод для ярости. Но у Саши уже осело в груди: ночью маска сорвалась, а сейчас она судорожно пытается нацепить её обратно. Он не собирался её вытягивать или воспитывать. Она взрослый человек — сама решает, сама отвечает. Они были чужими людьми. Да, пятнадцать лет бок о бок. Да, когда-то она его любила, вкладывала силы, здоровье и время. Искренне радовалась его победам, пекла торты на праздники. Без надрыва, но Саша всегда чувствовал: это его дом, его здесь… любят? Даже при том, что сам он к родителям особой нежности не питал. И сейчас, наблюдая за её распадом, он не понимал, как реагировать. Он не нёс за неё ответственность, да и она по факту за него — тоже. Каждый сам за себя. Такая вот дефектная семья. Лезть не в своё дело Саша не собирался — по крайней мере, пока не попросят. Мать проследовала в душ, потом долго возилась у плиты. Саша выжидал в своей комнате, пока около полудня не пришло сообщение. Кристина: Пойдем гулять!!! Он бросил все мнимые дела и свалил. Дома стены давили на плечи; никто не швырял в него посуду, не орал и даже не смотрел в его сторону, но тяжесть не уходила. — Ты чё такой хмурый? — вместо приветствия кивнула Кристина. — Да… так. Снова нужно было что-то объяснять. Только Игорь знал к нему подход, да и то не всегда срабатывало, а вываливать переживания Кристине — затея ещё более сомнительная. Проще было молчать. Кристина в душу лезть не стала. Доехали до центрального парка, пробежались под струями сухого фонтана, углубились в лес, осели в каком-то случайном дворе. Ни копейки на ветер: ни ваты, ни аттракционов, ни капли алкоголя. Саша давно так не гулял, но внутри вдруг стало непривычно легко. Атмосфера последних июльских дней, идеальная погода и бесконечный смех взахлёб — прохожие то и дело обертывались на заливистый хохот Кристины. Та лагерная близость — страсть, поцелуи и шёпот губами в губы — будто испарилась. Она осталась там, за забором. Здесь, среди серых коробок и приевшихся проблем, это казалось неуместным, лишним. Градус флирта заметно спал, но рядом с Кристиной было просто хорошо. Вернувшись, Саша застал мать в гостиной за сериалом. Она лишь бросила через плечо: — Чего зыришь? Он не особо верил в её трезвость, но новых бутылок на кухне не прибавилось. Возможно, сегодня она действительно решила притормозить. Саша прошёл мимо. Мог бы спросить «что смотришь?» или «что на ужин?», но он терпеть не мог пустую вежливость ради «налаживания контакта». И так ясно: на экране сопливая мелодрама, а еду он сам найдёт в холодильнике. Лучше оставаться честным с самим собой, чем строить из себя героя-спасителя. — Мама плов приготовила, — первым делом доложила Катя, стоило Саше зайти в комнату. — Мы поели. Плов оказался пересолен: мать словно вывернула в казан солонку или варила рис на собственных слезах. Но еда есть еда. Саша заглянул в холодильник, выискивая что-то, требующее расправы, пока не заплесневело. В коридоре послышались шаги и надменное: — А ты туда что-то клал, чтобы так рыскать? У тебя не рот, а комбайн — не прокормишь. Ешь за троих. Раздражение вспыхнуло мгновенно, Саша невольно стиснул зубы. А что она предлагала? Чтобы он перебивался пустым бульоном? Его с детства приучили к режиму: еда, тренировки, норма энергии. Плавать он бросил, но организм требовать топливо не перестал. Он же не сидел у неё на шее с требованием четырёхразового питания, сам ходил в магазин и вполне мог себе приготовить. — Смотрю, что скоро испортится. Надо доесть старое, — бросил он, не оборачиваясь. — Это ты у отца научился? — фыркнула мать. Это он у жизни научился. Они что, внезапно в миллионеры выбились? Нищета вроде осталась позади, но привычки въелись намертво. Детям — свежее, отец доедал залежавшееся. Обычная семейная иерархия. Теперь Саше предстояло занять его место, и он не возражал. Денег станет меньше, выбрасывать продукты — глупость. Только с чего мать вдруг решила поиграть в роскошную жизнь? Неужели все правила экономии держались только на отце, и после его ухода она решила наконец гульнуть? Саша охотно начинал в это верить. Похоже, финансовая грамотность в их роду передавалась строго по мужской линии. — Не понимаю, в чём проблема, — Саша отмахнулся и выудил пачку вчерашнего творога. — Что, никогда хорошо не жили, нечего и начинать? — кинула она ему в спину. — Я не мешаю тебе жить как хочешь. Денег у тебя не прошу, живу на свои. — Да с хера ли они «свои», если тебе их папаша присылает? Ого. Камень пролетел в миллиметре от головы. Саша с детства привык добывать деньги сам: сначала призовые за плавание, потом отец подкидывал на карманные, а позже он и сам подался в репетиторы. Сидеть на шее у матери он не собирался, а уж у отца-кидалы — тем более. Мать о его подработках не знала. Как не знала и о том, что от отцовской помощи он решил отказаться из принципа. — Мне не нужны его подачки, если тебя это так волнует. А ты на какие шиши жить собралась, когда с работы вылетишь? Этот вопрос поставил жирную точку. Мать рявкнула: — Проваливай! И сама вылетела с кухни.

***

В понедельник Саша проснулся без будильника в колкой тишине. Матери уже не было. Не желая тонуть в безделье, он сразу взялся за уборку. Два дня в этом свинарнике казались вечностью. В их семье всегда придерживались чистоты, и его искренне поражало, как мать саму не выбесило находиться в таком хаосе. Сашу вот выбесило: и слой серой пыли на полках, и мутные разводы на окнах, и зеркала в брызгах, и известковый налёт на кранах. Плита в жирных кляксах, липнущий к пяткам пол. Саша никогда не делал генеральную уборку в одиночку, обычно ограничиваясь своей комнатой и помощью отцу, но сейчас-то кого ждать? Он провозился до самого вечера. Катя, подхватив его азарт, порывалась помочь, но он выдал ей чёткий фронт работ: игрушки, порядок на её половине комнаты и чистка обуви. Со всем остальным Саша разделывался сам, пока сестра методично сражалась со своими кроссовками. К шести часам квартира наконец задышала. Саша устроился в гостиной с книгой, которую прислал Игорь. Разумеется, по психологии. Игорь теперь снабжал его литературой про распавшиеся семьи: сначала проглатывал всё сам и только самые дельные выжимки пересылал Саше. Зная, через какой ад анализа прошёл Игорь, Саша принимал его рекомендации без лишнего скепсиса. В тишине было по-настоящему хорошо. Саша невольно вспомнил вечера, когда они так же сидели в этой комнате с отцом. Тот обычно зарывался в детективы или фантастику, а Саша грыз уроки. Между ними тогда царила странная, комфортная идиллия. Саша потерял счёт времени, продираясь сквозь мутные и тяжеловесные тезисы автора, над которыми хотелось скорее ржать, чем принимать их всерьёз. Из транса его вывел резкий скрежет ключа в замочной скважине. Дверь распахнулась, впуская в квартиру волну звонкого, неестественного смеха, а следом ввалилась мать. — Ой, всё, Люд, давай, я дома уже! — громко крикнула она в трубку. — Да, да… ну ты же знаешь, спиногрызов ещё кормить надо. «Спиногрызы уже поели. Сами», — хмыкнул про себя Саша, не отрывая взгляда от экрана. Он мельком глянул на время: почти десять. Копошение в прихожей, цокот каблуков, глухой удар сумки о пол. Мать появилась в проёме гостиной, повиснув на косяке. Саша даже не поднял головы — разговаривать с ней в таком состоянии было ниже его достоинства, поэтому он упрямо вперился в телефон, делая вид, что занят чем-то архиважным. — Ты прям как отец. Один в один. Сидишь так же, морщишь лоб, строишь из себя умника. Раздражает невыносимо. Саша всё-таки оторвался от экрана. Мать выглядела вызывающе: обтягивающее платье, вытянутые волосы, макияж, поплывший то ли от жары, то ли от времени. Она барабанила пальцами с новым маникюром по стене, и, судя по остаточному хмельному веселью, домой она приползла вовсе не с работы. Вырядилась она как на свидание. — Я не отец. Прекрати нас сравнивать. — Да что вас сравнивать, если вы одинаковые? Характером, рожей — всё одно. Иди вон, фотки в альбоме глянь. Саша в альбомы не заглядывал. Ностальгия — это для тех, у кого есть что помнить, а у него из детства ни воспоминания. Мать, конечно, подсовывала ему старые снимки, но Саша никогда в них не вглядывался. Мать вечно твердила о сходстве, упрямо игнорируя очевидное: у него её волнистые волосы и мягкие черты лица. Сходство с отцом ограничивалось лишь светлыми бровями и ростом, но мать будто нарочно игнорировала очевидное. Хотя Игорь с Андреем сказали, что у матерей это обычное дело. — Ты ещё слишком мал, чтобы такое понять, — отмахнулась она. — Я вас обоих насквозь вижу. Ты — его копия, и с каждым годом — всё чётче. — Но я сам выбираю, каким быть! Мы разные. Я — другой человек, и тебе пора это увидеть и принять. Я твой сын! — Ты моя ноша, — отрезала она. Весёлый хмель в глазах вдруг погас, уступив место холодному блеску ножа. — Ты — частичка его. Он ушёл, но ты остался. И как бы мне ни хотелось вычеркнуть его и начать с чистого листа, глядя на тебя, я всё равно вспоминаю о нём. — И что мне теперь, исчезнуть? Удивительно, правда: дети похожи на родителей. Лучше думай о том, в чём я похож на тебя, а не на него. Если не во внешности, то в тяге к цифрам. Работа матери всегда казалась Саше куда ближе, чем отца с его судами. — И в чём же? — она криво усмехнулась. — Что тоже бухаешь? Саша сцепил челюсти и поднялся с дивана. — Я хотя бы трезвый. Иди проспись. И ушёл.