4.3 беда на двоих

— Саша, я не могу это есть! — Катя отодвинула тарелку с пересоленным пловом. Саша и сам видел, какую гадость приготовила мать. Он даже удивился, как мелкая умудрилась впихнуть в себя порцию вчера. Рис, словно сваренный на рассоле, явно не тянул на звание здорового завтрака. — Ну, не ешь, — равнодушно пожал он плечами. — А что тогда? Кормить её очередными бутербродами Саше не хотелось. Совесть, дремавшая под слоем пофигизма, подала голос. — Хочешь, кашу молочную сварю? — Да-да-да! — Катя восторженно захлопала в ладоши. Повезло: в холодильнике как раз застоялось молоко, а на подоконнике чернели бананы, которые Саша не успевал подъедать. Он даже никогда раньше не варил молочную овсянку. Открыв первый попавшийся рецепт, он коротко бросил: — Придётся подождать минут двадцать. Катя послушно замерла рядом, не собираясь уходить. Саша поставил кастрюльку на огонь, плеснул молока, всыпал горсть хлопьев. Пока каша томилась, он методично размял банан вилкой прямо в тарелке. В финале бросил кусочек масла, капнул мёда и быстро перемешал. Сверху выложил кашу и разложил банан. Выглядело это не так эффектно, но пахло в сто раз лучше, чем просоленный жирный плов. Для Саши это было самое энергозатратное блюдо после блинов, но вид Кати, уплетающей кашу за обе щеки, того стоил. К полудню на кухне материализовалась мать. Выглядела она ещё мрачнее, чем обычно — тяжёлый взгляд и помятый вид выдавали похмелье. Она подошла к плите и брезгливо заглянула в сотейник. — А ты что, поваром заделался? — Будешь? — только и спросил Саша, продолжая методично намывать тарелки. — Я вообще-то еды наготовила, — проворчала она, проходя к холодильнику. — Или вы теперь баре, дважды одно и то же не едите? Саша не стал ввязываться в очередную грызню. Он просто молчал, слушая её ворчание как шум. В конце концов, каша была съедена, Катя была сыта, а остальное — лишь издержки их жизни. Вместо этого он, не оборачиваясь, бросил: — Если не будешь, я в холодильник поставлю. — А чего ты за меня решаешь вечно, а? — тут же взвилась она. — Прямо как папаша твой. Он тоже всегда «лучше знал», что и как. Вечно за меня решал, даже когда не просили. Саша промолчал. Он методично вытер руки о полотенце, сохраняя внешнее спокойствие, от которого та бесилась ещё больше. — Если бы ты не спала до обеда, мне бы не приходилось решать, — ровно отозвался он. Мать фыркнула, пренебрежительно отмахиваясь, но заговорила снова — тише, с какой-то ядовитой насмешкой: — И что? Я в собственном доме не могу спать сколько влезет? Или ты теперь расписание мне составишь? У меня в этой квартире хоть когда-нибудь будет свобода? Сначала твой отец мне руки связал, теперь ты строишь из себя хозяина, будто я тут служанка, а не человек. Она сделала паузу, глядя на него с пьяной обидой. — Сволочь он, твой отец. Никогда моим мнением не интересовался. Чтобы я в итоге мучилась, страдала, а его набор клеток, который должны были выкинуть в мусорку, мне тут ещё условия предъявлял… Прежде чем Саша успел взвесить ответ, из него само вырвалось: — Как будто я просил меня рожать. Он тут же замолчал, словно опомнившись. Взгляды столкнулись. Мать подошла вплотную и наотмашь влепила пощёчину. Звук удара в тишине кухни вышел сухим. — Ты, наверное, возомнил себя взрослым, раз тут за всех берёшься? Делаешь что вздумается, сестру против меня настраиваешь… Ты мальчик, Саша. Всего лишь мальчик. Не строй из себя мужчину. Саша сцепил зубы, чувствуя, как горит щека. В её голосе больше не было насмешки — только желчь. — А кто тогда? — спросил он, не повышая тона. — Кто здесь взрослый? Повисла тяжёлая, густая пауза. Саша вернулся к посуде. Он не чувствовал обиды, но её слова резали внутри как ржавая пила. Теперь любое его действие будет казаться ей вызовом. Для неё он стал врагом, и жили они как на ножах. Может, перебесится? Может, ей просто нужно выплеснуть всё? Она же не всерьёз. Какая бы буря в ней ни роилась, она всё ещё умная взрослая женщина, а Саша — её ребёнок. Саша знал: она это тоже понимает. Наверное, ей просто нужно время. А он… он терпила. Умел терпеть, подавлять чувства бесконечно долго, и, если надо, он выжжет всё обратно. Потому что надо было важнее, чем хочется. Важнее было следить за Катей и держать дом в чистоте. А что он при этом чувствует — неважно, его всё равно никто не спрашивал. Он готов был оставаться рядом, даже если его там видеть не хотели. Потому что он был здесь нужен.

***

Ночь. Тишину квартиры перебивали только голоса с кухни. Пьянка шла своим чередом — мать с Оксаной приговорили уже не одну бутылку. Учитывая, что мать ещё вечером выпила пару бокалов, а Оксана, кажется, вообще никогда не трезвела, язык у них быстро развязался. Саша сидел в гостиной за компьютером, но на кухне о нём то ли забыли, то ли специально делали вид, что его не существует. — Знаешь, — голос матери звучал устало, но в нём колола гадкая иголка, — я ведь думала, что всё будет иначе. Думала, что он… изменит мою жизнь. Если сравнить детство и жизнь с ним — небо и земля. Вцепилась в эту любовь просто потому, что хотела быть хоть кому-то нужной. А что в итоге? Посмотри на меня. В каком я состоянии, с кем я осталась. С ним — с этой тенью… — она горько и режуще рассмеялась. — Он ушёл и забрал с собой всё хорошее, а мне оставил этого… Боже, нахера я назвала сына его именем? Его мать сделала так же, а потом муж — оп! — и умер. Ничему меня жизнь не учит. Будто мы на конвейере штампуем этих Савченко Александров Александровичей. Послышался щелчок зажигалки. — Я так его любила, что хотела, чтобы сын вырос его копией. И он вырос. Такое ощущение, что Саша с детства промывал пацану мозги, чтобы они характером вышли один в один. В нём вообще нет ничего от меня, понимаешь, Оксан? Он — постоянное напоминание. Я вижу его в каждом слове, в каждом движении. Я заранее знаю, что эта копия скажет. Я ненавижу это. Оксана утешать не спешила. Наоборот, в её голосе зазвучала грубая уверенность: — Ну и что? Так с ним и разговаривай. Он чё, маленький? Глянь, какая дылда вымахала. Он же у тебя тепличный, жизни не видел. Ты в пятнадцать от своих сбежала, я в шестнадцать уже родила. А он что? Дома сидит, в школу ходит, с парнями зажимается. В школе жизни не научат. Мой старший — вот это парень. С четырнадцати дома не видели: вечно дела, девки, друзья. И посмотри на него: уважают, деньги зарабатывает, маме помогает. Вот это сын. А твой? Гнать в шею таких нахлебников надо. Чего он добьётся? Саша смутно помнил, что у Оксаны есть старший сын, да и ни разу его не видел. Всегда казалось, что у неё только Лиза — и та никому не нужна. Оксана словно вообще забывала о существовании дочери. Голос матери стал тише, но каждое слово звенело: — Я думаю иногда… лучше бы я тогда всё стёрла. Была такая мысль, когда была молодая — закончить это. Но я поверила обещаниям, и теперь плачу годами. Он — напоминание. Клеймо. Если бы его не было, я бы давно жила по-другому. Лучше бы я реально сделала аборт. Оксана прыснула и отмахнулась: — Да брось ты. Отправь его. Пусть папаша забирает. Пусть валит куда угодно, лишь бы глаза не мозолил. А ты начнёшь жить. — А если он не захочет? — мать произнесла это почти шёпотом. — Если упрётся и будет сидеть на шее? Он ведь упрямый, как и отец. Ничего не сделает, пока сам не захочет. А я не могу видеть его лицо каждый день, я с ума сойду. — Тогда говори с ним как со взрослым, — отрезала Оксана. — Говори жёстко. Чё с ним нянчиться? Скажи прямо: ты мне не нужен, уезжай. Я выгнала из дома семерых мужиков и могу сказать — это легче, чем кажется. Мать горько фыркнула: — Мои сами уходят. Саша слушал и молчал. Слова не били в лицо — они заходили со спины, просачивались в щели, медленно ползли по нервам. В этом тоне не было ни капли жалости, только железное, отточенное обвинение. Не просто бросить «ты виноват», а сделать так, чтобы он услышал это в темноте, чтобы слова въелись в память и остались там навсегда. — Заебало меня всё, Оксанка. Надо было просто тремпелем прервать, и всё. Столько нервов зря ради какого-то пацана. Пусть уматывает куда хочет. Надеюсь, он всё-таки хочет. Больше Саша слушать не мог. Он ушёл в комнату без лишнего шума, накинул кофту и выудил из ящика бутылку водки. Да, как последний алкаш, зато безотказно — после смерти Адама он всегда держал дома запас «на чёрный день». В прихожей быстро натянул кроссовки. На кухне вдруг стало тихо. Смешно. Неужели думали, что он ничего не слышал? Паршивая тактика. Ночная прохлада ударила в лицо, по ногам тут же пробежали мурашки. Саша щедро отпил из горла и закурил. Стало легче. Оказалось, ночь на любимом районе сейчас была куда приятнее собственной спальни. Он обошёл дом и вышел к детской площадке. Обычно он её сторонился, но сегодня уходить в привычные места для попоек не хотелось. На площадке виднелась одинокая девичья фигура. Она медленно раскачивалась на качелях. Саша подошёл, обойдя качели сбоку, чтобы не пугать её со спины. По стрижке до плеч он сразу узнал Лизу. В другой раз он бы просто прошёл мимо, но сейчас остановился. — Привет. — Привет, Саш, — радостно отозвалась Лиза, тормозя носками кроссовок. — А ты что тут делаешь? — Не знаю. А ты? — Он снова приложился к бутылке. — Мама с работы злая пришла. Жду, пока свет погаснет и она уснёт. Саша обернулся и нашёл взглядом окно Лизиной квартиры. И правда — свет горит. — Твоей матери нет дома. Ты не в курсе? — Нет… — Она у меня. — Правда? — удивилась Лиза так искренне, будто он открыл ей тайну мироздания. — Да, сидят уже час, перетирают свою непутёвую жизнь. И нашу заодно. — Они взрослые, им можно… Наверное, взрослым тяжело. Саша вдруг понял: Лиза им верит. Ей, походу, промыли мозги на таких вот кухонных посиделках, где она могла только слушать про свою виновность, не имея права голоса. Наверное, Оксана думала, что с Сашей этот фокус тоже пройдёт? Чёрта с два. — Ну так пусть с нами обсуждают. Нам что, по пять лет? Вроде уже вполне осознанные. Лиза замолчала, качнулась на качелях и снова замерла. Спросила пристыженно: — А они про меня что-то говорили? — Нет. Только про мужиков и твоего брата. Лиза тяжело вздохнула. — А, ну как всегда. Он-то у неё самый-самый. Как из колонии вышел, так вообще чуть ли не начальник района: цветы дарит, подарки. Прям идеальный сын. А мне… «Никогда не стать такой, как он, потому что я бесхарактерная, как и мой папаша». Она это в каждой ссоре вставляет. Лиза снова лениво качнулась. — Я не понимаю, почему она так ненавидит моего папу. Он хотя бы не сбежал, прожил с нами лет восемь. Ну пил, ну анашу с братом покуривал. Но он же нас не бросил. Работал где-то, мне игрушки покупал. Разве это хуже, чем тот тип, который смотался от своей пятнадцатилетней «любимой», едва узнав о ребёнке? И всё равно он для неё — любовь всей жизни, один-единственный, а мой отец — урод. Она про того первого так много рассказывает, хотя ни я, ни Артём его в глаза не видели. Классная любовь, угу. — Получается, она его выгнала? — Моего-то? Да она его довела, кажется. По мелочам мозги промывала. Ну, они друг друга стоили: он орал вечно, считал, что баба должна быт тянуть, а мужик в доме — только отдыхать. Ей ещё не нравилось, что он Артёма тому же учит, мол, превращает её любимого сыночка в такого же козла. Когда Артём сел, она отца и выставила. Думала, это всё из-за него. Лиза нервно обкусывала губы, но Саша не перебивал. — Они потом ещё так тяжело вещи делили. Помню, когда я маленькая была, мама ему ультиматум поставила: «Или стиралку покупаешь, или уходишь». И он купил, притащил на следующий день. И вот когда он уходил, хотел эту машинку забрать — его же вещь. Так она достала с балкона топор и сказала: или стиралка остаётся здесь, или она её сейчас рубит пополам. Ну, он и ушёл ни с чем. Это главное, что я помню. Но папа всё равно иногда мелькает где-то, Артём с ним вроде общается. Со мной точно никто не общается. Саша сделал ещё два солидных глотка. Чем больше Лиза говорила, тем ниже в его глазах падала Оксана. Всё сходилось: «великая любовь» сбежала, и сын остался напоминанием. А человек, который реально был рядом, — сволочь и подонок, и Лиза для неё — просто клеймо этого брака. Где-то Саша это уже слышал. Ах да, мать сегодня повторяла ту же мантру. Только вот его отец всегда был для неё той самой «великой любовью». Он её уважал, ценил, на руках носил. При нём она расцвела. Он не пил, не бил, вкалывал на работе и по дому помогал. Для Саши он всегда был примером достойного мужчины, и он был бы не против на него походить. Но мать будто разом всё это вычеркнула. Может, Оксана ей мозги промыла, а может, они просто сошлись на одном: «Все мужики — козлы». И теперь Саше, видимо, суждено стать такой же ошибкой, как Лиза. — Будешь? — он протянул ей бутылку. — Я не пью, спасибо, — застенчиво ответила Лиза, заправляя прядь за ухо. Но через пару секунд всё же перехватила горлышко: — Хотя давай. Она сделала большой глоток, пара капель скатилась по подбородку, и тут же закашлялась, будто приложилась к бутылке впервые в жизни. Саша даже вскинул брови: как с такой семьёй она умудрилась остаться настолько далёкой от всей этой плохой жизни? — Я не понимаю, почему все считают меня бесхарактерной, — прохрипела она раздражённо. — У меня что, на лбу это написано? Никто меня не понимает. У меня даже на алкоголь аллергия. Ну и что? Это делает меня «правильной»? В компанию никто не берёт. Сутками на улице торчу, а своих всё равно нет. Мне кажется, брат всем сказал со мной не водиться и не давать мне ничего, будто я святая какая-то. А я не святая. Просто… обычная. Или они думают, что я тупая? Что законов улицы не знаю? Я, может, побольше их знаю, только меня никто не спрашивает. Саша снова закурил. Он и правда почти не знал Лизу. Во дворах алкоголь и сигареты были пропуском в компанию. Она этим пропуском не пользовалась — вот и осталась одна. Но «правильной» в такой семье не вырастают. Нельзя вырасти тепличным ребёнком в розовых очках, когда тебе с детства показывают, что ты не нужен, когда отец — наркоман, брат — за решёткой, а дом — это бесконечные скандалы и насилие. Саша посмотрел на неё под другим углом. Лиза застряла посередине: слишком правильная для отбитых и слишком неправильная для нормальных. — У тебя что, отец ушёл? — спросила Лиза ненавязчиво, будто интересовалась хобби. — Угу. — А, ну ты не парься. Думаю, у вас всё будет нормально. У вас как-то всё стабильнее. И мама у тебя такая красивая, молодая. — Ага, если только не сопьётся с твоей на пару. Лиза невесело усмехнулась. — Ты только поддерживай её, ей сейчас тяжело. — Думаешь? У меня стойкое ощущение, что я для своей матери — то же самое, что ты для своей. Лиза поджала губы и протянула Саше руку. Тот солидарно пожал её. — После того как мой папа ушёл, было ещё четыре потенциальных «папаши», — негромко продолжила она. — Которые так же благополучно улепетывали. Вот это по-настоящему страшно. Чужие люди, которые лезут в твою семью со своими правилами и ненужным мнением. Они любят маму, а не тебя. Ты для них — обуза. Лучше без них. Тяжелее, зато не чувствуешь себя тряпкой, об которую вытирают ноги. Она на мгновение замолчала, глядя в пустоту перед собой. — Мне жалко Катю. Она сказала это так, будто знала что-то, чего не знал он. О боли, которая только начинается, о неизбежных страданиях. Разве это ждёт его сестру? Нет. Он не допустит.

***

Зал был неожиданно маленький. Ряды старых скамеек, облупленные стены, низкий потолок — всё выглядело так, будто здесь ничего не меняли годами. Сюда будто приходят только такие же разбитые семьи. Судья на возвышении сохранял бесстрастное лицо, но в складках под глазами читалась усталость. Папки, листы, бесконечные чужие фамилии. Его уже и самого, походу, утомила эта работа. «Истец… ответчик… квартира… дети… алименты…» — формулировки пролетали над головой, сливаясь в невнятный гул. Саша перестал вслушиваться. Мать упорно смотрела в пол. Изредка она бросала быстрый, колючий взгляд в сторону отца, словно проверяла, жив ли он, и каждый раз видимо разочаровывалась в результате. Кажется, она с куда большим удовольствием посмотрела бы на его казнь. Отец же, напротив, сидел прямо. После будней криминального адвоката, окружённого насилием и грязью, гражданский суд наверняка казался ему детским лепетом. — Вопрос к несовершеннолетнему, — ровно произнёс судья. — С кем желаешь проживать? Саша поднял голову. Взгляд на секунду столкнулся с материнским — она отвела глаза первой. Они не обсуждали это заранее, но Саша уже всё решил. — С матерью, — коротко отрезал он. В голове всплыли ночные слова: ненависть, клеймо, аборт. Это был его единственный законный шанс уйти, но Саша об этом даже не думал. Она всё равно его мать, даже когда она на него орёт. Если бы она хотела выгнать его — сказала бы прямо, а не трусливо обсуждала втихаря с Оксаной. Саша остаётся. Судья что-то пометил. Процесс покатился дальше. Имущественных споров нет, условия определены, дети остаются с матерью. Всё звучало настолько сухо и буднично, что Саше хотелось рассмеяться: так просто, парой росчерков, перечёркивается всё, что строилось семнадцать лет. Мать кивала, на её лице даже мелькнуло подобие облегчения. Отец лишь тяжело вздохнул, не проронив ни слова. Заседание завершилось быстро. Судья собрал бумаги и вышел, следом поднялся отец. Он коротко посмотрел на Сашу; мать это заметила, скривила губы, но промолчала. В коридоре их встретил резкий свет ламп и чужие голоса. Отец что-то сказал Саше на прощание, но он воспринимал реальность как через толстое стекло — звуки доносились приглушённо. Дома мать сразу прошла на кухню. Достала из серванта бутылку дорогого коньяка — из запасов отца, что ему вечно дарили благодарные клиенты. Она откупорила её с таким видом, будто ждала этого момента весь день. Крепкого алкоголя в квартире было море; мать могла не выходить из запоя хоть полгода. Саша заперся в комнате. Не хотелось пить при сестре — Катя смотрела на него преданными щенячьими глазами, надеясь на разговор, но у него не было сил даже на пару слов. Он достал заранее купленный ликёр. Сидел на балконе, пил стаканами, курил прямо в открытое окно. Было хорошо: по крайней мере, сейчас никто не придёт читать нотации о курении в квартире. Под вечер желудок скрутило от голода. Саша вышел на кухню в поисках хоть какой-то еды. Мать сидела всё там же, бутылка наполовину опустела. — Ну что, герой, — хрипло бросила она, едва Саша переступил порог кухни. — Наговорился в суде? Доволен? — Что за претензии? У тебя были другие предложения? — Интересно просто, почему ты со своим любимым папочкой не захотел остаться? Уверена, у вас была бы полная идиллия. Саша фыркнул. Это звучало настолько абсурдно, что он даже не видел смысла в объяснениях. — Вопрос был задан ради формальности. У отца нет квартиры, а у тебя нет денег на алименты. Так что… Какой бы «сильной и независимой» мать ни пыталась казаться, они продолжат жить на деньги отца. Одни его выплаты перекрывали её зарплату на полную ставку, которой теперь и вовсе не было. Так что её позы сейчас выглядели дёшево. «Вы должны жить в стабильности, Саша. С мамой вам будет спокойнее», — эти слова отца, сказанные после заседания, до сих пор звучали в голове. Саша тогда промолчал. Отец вроде и прав, только он не знает, что дома теперь не тише, чем раньше. Но просвещать его Саша не собирался. — Да я от него ни копейки не возьму, — мать зло звякнула рюмкой. — Пусть тратит на своих путан. Понятно же, что дети ему не нужны. Саша молча взял стул, развернул его спинкой вперёд и сел напротив матери. Он перехватил бутылку, налил себе в её же рюмку и залпом опрокинул. Мать замерла: смотрела на него, растеряв все слова от такой наглости. — То, что я оставила фамилию твоего отца, не значит, что он всё ещё имеет значение в этом доме, — наконец выдавила она. — Просто так проще. — С чем проще? Смирись: ты прожила с ним больше, чем без него. — Удобнее, потому что Марину Виноградову найти легче, чем Марину Савченко. Если твой отец забыл, что меня до сих пор ищут определённые люди, то я об этом помню каждый день. Он обещал мне защиту, а сам свалил. Саша снова наполнил рюмку. Под возмущённым взглядом матери он выпил вторую. Та не выдержала: — А ты не офанарел? — Ну ты же сама говорила, что я копия тебя, раз бухаю. Вот, принимай. Зачем мне с тобой трезвым разговаривать, если ты сама не трезвая? — А я с тобой и трезвой разговаривать не хочу, — она зло отвернулась. — А придётся. Потому что теперь, кроме меня, у тебя никого нет. Забудь на минуту, что я твой сын. Просто давай обсудим наши… перспективы. — Перспективы? — она обернулась с пьяной насмешкой. — Ты свои перспективы уже всем показал. И как с другом лобзался, и ориентацию свою, и как семью позорил, избивая одноклассников. Я удивлена, что тебя из школы не выперли. Шёл бы сейчас в путягу или на завод. Какие у меня с тобой могут быть перспективы? — Но меня не выгнали. И оно того стоило: теперь наша школа — не карцер, а место, где можно спокойно учиться. О красном аттестате тоже не забывай. Так что перспективы у меня вполне светлые. Но это у меня. А у семьи всё по-прежнему херово. Особенно если мать сопьётся. — Ты мне тут ещё поумничай! — она сорвалась на крик. — Я главная в этом доме. И мне вас тянуть как бремя. Одной! — Да слышали уже. Я поэтому и сижу здесь: пытаюсь донести, что ты не одна. Давай разделим обязанности, поговорим по-человечески. Ты можешь ненавидеть отца, но у тебя остались дети. И Кате сейчас очень нужна твоя забота. Наша забота. Если ты будешь только и делать, что пить, Катя скатится ровно в то же болото, в котором росла ты. Я ясно изъясняюсь? Мать замерла, вглядываясь в него с какой-то новой, ледяной трезвостью. — Я о Кате позабочусь, не переживай. Катя не портила мне жизнь. Её я хотя бы хотела рожать. Пропустив мимо очередной камень, Саша продолжал гнуть свою линию: — Рад, что ты об этом хотя бы помнишь. Но то, как ты жила три недели, пока я был в лагере, — это не забота. Не дом, а свинарник. Катя загнанная, сидит в комнате или торчит на улице как беспризорница, ест что попало. Это, по-твоему, нормально? Свою жизнь можешь портить как вздумается, но она-то ни в чём не виновата. — Ты меня ещё отчитывать будешь? — Мать вскинулась, в глазах сверкнула косая злость. — Гляньте на него, явился спаситель. Думаешь, по взмаху волшебной палочки всё исправится? Нормально с ней всё. Катю-то я воспитаю, раз первый блин комом. Лучше бы ты вообще не появлялся. — Но я здесь. Можешь относиться ко мне как угодно, раз у тебя свои загоны в башке, но не мешай мне следить за сестрой. Я предлагаю сугубо деловые отношения. Надо — пойду работать, надо — буду варить еду и убирать дом. Даже если от твоих родственников придётся защищать — защищу. Я не маленький мальчик, понимаю, как мир крутится. — На работу? — Она издевательски рассмеялась. — Кем? Грузчиком? Ты малолетка, тебя никуда путёвого не возьмут. — У меня есть мозг. А куда возьмут — это мои проблемы. — Какие мы умные. Твой папаша тоже руками работать не любил: вечно придумывал, как бы самому ничего не делать, или экзамены за кого-то сдавал. — Я тоже не в восторге, если ты не заметила. Но кому-то надо что-то делать. Мы с тобой взрослые, Катя — ребёнок. Катя не должна расти в этом бардаке. Давай хотя бы попытаемся изобразить «благополучную семью». Она замолчала. То ли обдумывала предложение, то ли выбирала способ послать его поизящнее. Вид у неё стал унылым, взгляд затуманился, будто она вспомнила о чём-то далёком и безвозвратно потерянном. — Ну раз не в восторге — проваливай, — бросила она вдруг. Саша посмотрел на неё в упор. — Что зыришь? Проваливай, я серьёзно. Ты в этом доме не нужен: ни мне, ни Кате. Ты просто… ничтожество. — Я сказал, что останусь — значит, останусь. Ладно, если бы обстоятельства вынуждали жить херово, но зачем самой в это лезть? Ладно сама, но ребёнка-то за что? Я сам выживу, а вы загнётесь. Свою жизнь гробь, но Катину — не смей. Хотя бы иногда вспоминай, что она одна не справится. Нельзя забивать на детей с самого начала, как вы сделали со мной. Со мной прокатило, с ней — не выйдет. Может, ты всё-таки услышишь меня? Или так и будешь бухать? — Ах ты ж, сука… — Мать вскочила, схватила рюмку и с силой запустила в него. Тяжёлое стекло с хрустом ударилось о косяк в паре сантиметров от его головы и осыпалось на пол. — Нашёлся, блять, хозяин! Решать он будет! Да ты никто, понял?! Ни-ху-я! Если бы не ты, я бы сейчас человеком жила! Если бы не ты, я бы твоего папашу даже не знала! Ты — ошибка, слышишь?! Ошибка всей моей жизни! Кажется, у неё совсем сдали нервы. То ли алкоголь окончательно ударил в голову, то ли она просто не выдержала невозмутимости Саши — той самой, что она ненавидела в его отце. Мать подошла впритык. Запах коньяка ударил Саше в лицо. Она вцепилась в его плечо так, что ногти вонзились в ткань футболки. Это не походило на привычную «воспитательную» взбучку — в её движениях читалось слепое желание уничтожить образ, засевший в голове. Образ его отца. — Ты думаешь, мне легко?! — зарычала она, и рот её перекосило. — Я сдерживалась ради тебя! Терпела! Столько лет жила призрачной надеждой, что станет лучше. А теперь? Я лишилась всего. Твой папаша забрал мои лучшие годы и бросил меня на произвол судьбы с таким отбросом, как ты. Все эти гудки в голове, этот звон — всё из-за тебя! Я живу в кошмаре наяву, понимаешь? И он не закончился, когда твой отец слинял. Ты и есть этот кошмар. Целиком и полностью. Рука сорвалась с футболки и хлестнула по лицу — резкая, злая пощёчина. Саша даже не шелохнулся. Он позволял ей выплеснуть гнев, не собираясь защищаться. Лицо матери вдруг изменилось. Она схватила его за шиворот, заглянула в глаза, а затем вцепилась в горло. Глядя в её зрачки, Саша словно смотрел в зеркало. Глаза у него и правда были в неё: лазурно-голубые с медовым центром. Это Адам всегда описывал их так поэтично в своих стихах. Но сейчас Саша видел не красоту, а густую, чёрную ненависть, способную убить на месте. Он и сам был таким, когда Адама избили. Но месть за друга и ненависть матери к сыну — вещи разного порядка. И сейчас, как бы Саша ни вслушивался, он перестал её понимать. — Убирайся! — она вдавила пальцы в горло, пока в ушах не зазвенело. — Куда хочешь! Ты же у нас самостоятельный? Вот и живи отдельно. Тебе мать никогда не была нужна, ты всё сам… Вот и ты мне теперь не нужен. Он чувствовал под её ногтями жар кожи, слышал собственное хриплое дыхание, но голос оставался ровным. В голове стало холодно и ясно. Как бы он ни пытался убеждать себя, что нужно бороться за дом и за сестру — всё бесполезно. Он проиграл. И, кажется, проиграл уже очень давно. Она снова сжала пальцы на его шее, и в её взгляде появилось дикое бешенство: не просто потеря контроля, а чёткое намерение уничтожить причину своей боли. Он не отвечал. Стоял и слушал, чувствуя, как эта ненависть разъедает его изнутри. — Ты мог бы уйти тогда! — продолжала она шипеть ему в лицо. — Слинять следом за своим папашей и не мешать! Зачем ты остался? Зачем?! Да чёрт с тобой, если бы ты просто исчез! Если бы так орал друг — можно было бы договориться. Если бы незнакомец — врезать. Но она — мать. Это делало её неприкосновенной. Её ладони жгли шею, её трясло от злости и боли, от которой не было спасения. Она царапала, дёргала его за волосы, била кулаками по груди и плечам. Била и плакала. А Саша не мешал, лишь крепче сцепил зубы. Ему и самому была нужна эта боль — ненависть выжигала всё до пустоты, а физическая боль отрезвляла, оставляя хоть какие-то осязаемые следы. Наконец он резким движением увернулся из её захвата. Мать на мгновение опешила: видимо, забыла, что Саша не марионетка, а парень, куда сильнее её, который просто позволял ей это. — Свали, — скомандовала она, и её голос уже не был криком, а превратился в ледяной приказ. — Свали из моего дома нахуй! Иначе я сдам тебя в интернат. В кадетку. В детдом, в монастырь — куда угодно! Саша тяжело дышал. Мать смотрела на него с такой ожесточённой яростью, будто в её глазах не осталось ничего от той женщины, которая пятнадцать лет будила его в школу и ждала к ужину. Всё стёрлось в одно мгновение, будто этих лет никогда и не было. Стены, в которых он вырос, где пахло её духами и чистым бельём, вдруг стали чужими и мёртвыми. В этой квартире больше не осталось ничего от слова «дом». Раньше это чувство висело на волоске, и Саша отчаянно за него цеплялся, а теперь — пустота. Сегодня он потерял и семью, и этот самый дом. — Ладно, — сухо выдал он. Мать оскалилась. Она выглядела почти ликующей — наконец-то у неё получилось его пронять. — Чтобы через пять минут я тебя здесь больше не видела! Саша задержал на ней взгляд ещё на пару секунд, а затем, полоснув по ней чистым холодом из-под ресниц, направился в комнату. — Потрясающе. Оказавшись у себя, он шумно выдохнул и сразу кинулся к рюкзаку. Вывалил лагерные остатки и в лихорадочной суматохе начал собирать вещи. Мысли метались, перед глазами плыло — алкоголь настойчиво требовал внимания. «Нахера было мешать дешёвый ликёр с коньяком?» — раздражённо спросил он себя, заталкивая в рюкзак первое, что попалось под руку. А что вообще брать? Когда он уходил с Адамом, всё было иначе: он знал, что это временно, его никто не выгонял, и путь назад всегда был открыт. В лагерь он собирался по списку. Но сейчас он уходил в никуда. Полотенца, мыльно-рыльное, аптечка — всё это казалось лишним грузом. В конце концов, он не в тайгу идёт, магазины на каждом шагу. Телефон, зарядка, кошелёк, наушники. Пара футболок, смена белья, кофта и спортивные штаны. Дезодорант и кусок мыла. Бутылка из заначки. Вот и всё. Всё, что он нажил за десять лет в этих четырёх стенах. Хотя, если честно, больше ему ничего и не принадлежало. Взгляд зацепился за фиолетовую олимпийку, висящую на спинке стула. Вещь Адама. Тот отдал её перед смертью, сразу после их прощального поцелуя. Саша хранил её как реликвию, как память о «той» жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой. Ему хотелось забрать её с собой, носить не снимая, но улица не щадит дорогих вещей. Улица вообще забирает самое ценное. «Пусть остаётся здесь. Как памятник домашней жизни», — подумал он с глухой тоской. — Ты навсегда уходишь? — раздался из темноты робкий голос Кати. Саша вздрогнул. Он настолько погрузился в свой хаос, что совсем забыл о сестре. Она лежала в кровати, стараясь даже не дышать, чтобы не мешать ему. Выглядела она смертельно напуганной. — Не знаю, — бросил он, избегая её взгляда. Он знал, что не вернётся туда, где его ненавидят, но слово «навсегда» звучало слишком окончательно. — Я ещё буду приходить. Наверное, это была правда. Он вернётся. Как он может бросить место, где прописан по закону? Скоро школа, понадобятся вещи, потом ударят холода — придётся забирать тёплую одежду. Куда забирать — вопрос потом, но исчезнуть с концами он не мог. Как минимум, нужно было знать, что Катя в порядке. — Кать… теперь тебе придётся самой держаться. Позаботься о себе, ладно? Просто не обращай внимания на маму и на тех, кто будет приходить. Ешь нормально, спи, гуляй. Видься с Лизой, если что — проси помощи у неё. Ты справишься. Катя молча кивнула. У неё явно была сотня вопросов, но они так и остались непроизнесёнными. Саша всё равно не нашёл бы на них ответов. Он ушёл тихо, не оборачиваясь. Выйдя в подъезд, а затем на улицу, Саша поднял голову к небу, на подсвеченные закатом облака. Прикурил и затянулся так глубоко, что в лёгких не осталось места. Вот она какая, оказывается, свобода.