Имя

От созерцания облика дочери у Екатерины разболелась голова. Боль безжалостными молотами колотила по лбу и вискам. В глазах всё расплылось и замелькали чёрные мушки, пол быстро начал приближаться.

***

Она видела во сне тот день, когда родилась вторая и последняя дочка так ярко, будто это случилось вчера, а не девятнадцать лет назад. Тогда была первая годовщина турецкого мира. Императрица в последние несколько месяцев являлась в обществе в русском сарафане. Таким решением она убивала одним выстрелом двух зайцев, как гласит поговорка. Во — первых, демонстрировала всем сословиям свою «русскость», во — вторых, что было важнее, скрывала растущий живот. Комнаты в деревянном Пречистенском дворце были меньше, чем в столичном. Тут поместилось всего пять человек: Екатерина, Потёмкин, балагур Лев Нарышкин и две женщины, одевающие её к празднику. Лев Александрович сказал какую- то шутку, но она не расслышала, потому что ощутила, как на пол потекла жидкость, лицо исказила боль. Мужчины прекратили разговор и встревоженно смотрели на государыню. Признаки, предвещающие роды, появились ещё с неделю назад, но Роджерсон уверял, что время не пришло, и она успеет показаться народу по случаю мира. ― Сегодня я выйти не смогу. — сообщила она Потёмкину, держась за его руку, чтобы перебраться в кровать. — Вот горе — Эскулап, «Срок через две недели, ваше величество, никак не раньше». — передразнил Григорий лейб — медика. Вышло удивительно похоже, Екатерина засмеялась, забыв ненадолго про боль. Нарышкин побежал передать устное повеление об отмене высочайшего присутствия, а адъютанту Григория Александровича было письменно велено привести бывшего в Москве Нестора Масимовича, лучшего акушера, которого только можно сыскать в России. Он приехал из Петербурга в одно время со всем двором, — Роджерсону в таком деле Екатерина не очень доверяла — но поселили его отдельно от дворца, чтобы не умножать слухи.

***

К вечеру отец держал на руках девочку. ― Жалко, что не мальчишка. — сказала мать, увидев её. ― От чего? Сыновья у тебя и так есть. Туда — сюда ходили комнатные девки, унося тряпки и воду, вытирая пол. ― Верно, Гриша, два балбеса у меня: один вылитый папаша, считаю испорченным день, когда его вижу. Второй же, по рассказам Бецкого, ленив, труслив и туп. Дай Бог, из дочери что- то лучше выйдет. Хотя, какая она, бабская доля? Замуж выйдет, детей нарожает, если раньше не помрёт, вот и вся судьба. ― Максимович сказал, здоровье у малышки крепкое. Я думаю, она застанет и цветущую Новороссию, и Царьград, который станет владением России. Глаза его застелила пелена фантазии. В тех землях, что принадлежали год тому назад туркам, ещё стояла степь, но он видел большие города. При дворе Павла смеялись над глупыми прожектами фаворита, а Екатерина достаточно разбиралась в людях, чтобы понять, у него хватит сил осуществить самые невероятные идеи. ― Аминь! — добавила женщина к этим мечтам. — хоть и била меня мать часто за детские проказы, да я о ней много скучаю. И о царице прошлой у меня добрая только память. Пусть Елизаветой будет.— закончила Екатерина, лежа на чистой постели. После того, как Елизавета Петровна забрала Павла, мать долго лежала на сквозняке и холодном грязном матрасе. Она никак не могла это забыть. Едва родив сегодня, велела поменять простыни, лишь потом взглянула на ребёнка. Пора простить покойниц. — А с фамилией как быть? Если Тёмкиной будет, все разберут, что к чему. Девочка нахмурила бровки и заплакала. — Чай, капризной будет. Вот и ответ тебе: хмурое, «тёмное» лицо—Темлицина.

***

Настала сентябрь с тяжёлыми облаками и ливнями. Они всё еще жили в Москве во временном дворце. Крыша дворца около царских покоев потекла и тут же появились рабочие. Григорий Александрович позвал к себе племянника. — Дело к тебе есть, Саша. Мой адъютант потолковал с сыном Салтыковой и приобрёл на твоё имя имение Троицкое. — Дядюшка, я безмерно благодарен! Я не знаю, чем заслужил, но я верой и правдой… Самойлов хотел опуститься на колени и целовать руки благодетеля. Увидев, как заблестели глаза его, а на лбу выступили капли пота от усердного подсчёта в уме ежегодного дохода и душ крестьян, дядя прервал внутреннее ликование и не позволил пасть ниц. — Не для тебя, дурак, а для дитя моего. Фамилию дать не могу, так хоть безбедную жизнь дам. Когда придёт время, ты продашь ей это имение за символическую цену, скажем, в десять тысяч рублей. — Так Троицкое тысяч сто даёт! — в досаде воскликнул Самойлов, ещё не опомнившись от разочарования. Но Потёмкин и не думал менять решение, а племянник, всем ему обязанный, не смел перечить. — На бумаге ты и владелец и управляющий. Каждую треть будешь отдавать всё, кроме четвёртой части — Боже сохрани тебя от того, чтобы взять больше или вписать недействительную цифру по учёту крестьян — в сберегательную кассу Петербурга. Рабочие уронили прогнившую балку и дружно выругались. Самойлову хотелось сказать те же самые слова, но он смолчал.

***

Екатерина получила от барона Гримма очередное письмо. Он начал со слухов, докатившихся до Европы: «Злые языки болтают, что великая императрица, вдова почтенных лет, родила от непристойной связи дитя порока. Я возражаю им: «Вздор, враки!», но они не слушают…» Дальше шла целая проповедь о благопристойном поведении для коронованных особ. Гримм держал в Париже салон, где рассказывал, что Россия — не населена дикарями, играющими играют на балалайке и танцуют в обнимку с медведями. Екатерина писала ему о Смольном, своём распорядке дня и прочих делах, которые считала нужным сообщить и щедро платила за развеяние клеветы о России. Она полагала, что ради их дружбы Гримм пропустит слухи мимо ушей. Что ж, всем присуще заблуждаться. Ответ на этакую бестактность требуется послать хорошо обдуманный и высшей степени дипломатичный. Это позже. Теперь она читала труд историка Щербатова «О повреждении нравов в России». Дойдя почти до описания своего правления, Екатерина встала, как была в халате и чепце, так и пошла мимо рабочих, совершенно не обращая внимания на матерную ругань. Сама распахнула двери в комнаты Потёмкина. — Полюбуйся, голубчик, что Щербатов намарал: «Впрочем мораль ее состоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердом камени закона Божия, и потому, как на колеблющихся свецских главностях есть основана, с ними обще колебанию подвержена. Напротив же того, ее пороки суть: любострастна, и совсем вверяющаяся своим любимцам, исполнена пышности во всех вещах, самолюбива до бесконечности, и не могущая себя принудить к таким делам, которые ей могут скуку наводить, принимая все на себя, не имеет попечения о исполнении и, наконец, толь переменчива, что редко и один месяц одинакая у ней система в рассуждении правления бывает». Не может скучным делам себя принудить?! Я -то?! Каждый день по два часа слушаю секретарей с жалобами народными и неизменно испрашиваю отчёт, как решено дело! Дальше лучше: «Хотя при поздних летах ея возрасту, хотя седины уже покрывают ея голову, и время нерушимыми чертами означило старость на челе ея, но еще не уменьшается в ней любострастие…» — Екатерина топнула ногой и швырнула поганые листы прочь от себя и расплакалась. Строки о старости дались особенно тяжело.— всего шесть мужиков было, шесть, а не шестьдесят, а всё равно «любострастие», да еще Гримм и этот Щербатов, будто сговорившись, надумали одновременно мне напомнить о летах. Никто не считает дел благих, мною сотворённых. Люди несправедливы. Она хотела продолжить возмущаться, но услышала звук ботфорт. Это уходил тихонько Самойлов, всё это время стоявший за спиной императрицы. Только когда они остались вдвоём, Григорий подошёл ближе. — Выкинь, ты из головы эту чепуху, Като, ретроград выжил из ума. — он обнял, и ей стало так покойно. — Тружусь, как проклятая, с самого приезда сюда, но меня никто так и не полюбил. — вздохнула Екатерина, прижимаясь к его груди. — А как же я? Моей любви разве не хватает? — Потёмкин отчасти притворно обиделся, на самом деле, он всегда боялся, что его одного недостаточно и она разлюбит. Быстро сорвав этот старушечий чепчик, который портил ещё красивое лицо и скрывал распущенные волосы, Григорий страстно поцеловал, и слёзы высохли. Они уже приблизились к дивану, как в двери постучал лакей, заставив оторваться друг от друга. — Чего там? — спросил он у слуги. — К вам подпоручик преображенский, назвавшийся Гаврилой Державиным. Он хочет просить повышение в чине. — Служить надо, а не клянчить. Отошли его вон. — отрезал Потёмкин. Двери снова закрылись, и сон закончился.

***

Очнувшись, Екатерина обнаружила, что рукав ночной рубашки закатан и кровь отворена. Вокруг суетились слуги и Роджерсон, тот самый «горе — Эскулап», англицкий акцент которого у Гришеньки так хорошо выходил. Она улыбнулась не доктору, а воспоминанию о том, как любезный друг, умеющий успокоить и воспламенить сердце, найти выход из любого положения, передразнил тогда медика.