Агония

В начале своей последней осени, в редкий день, когда не было бала, Григорий Александрович ужинал в обществе племянника Самойлова. Меланхолия его достигла высшей степени. — Я хотел строить дома — строил дворцы. Хотел военной славы — я фельдмаршал. Денег у меня столько, что могу без сожаления отсыпать тысячи шарлатанам, вроде Калиостро, потехи ради. Имя мое точно останется в истории. Любые блюда, любые вещи могу пожелать и получить. Но зачем все это? — глаза его нездорово блестели, со лба котился пот. Потемкин разбил сервиз с императорского завода и, хромая от боли в ногах, ушел в спальню, откуда камердинер вскоре вынес бливотину в ночном горшке. «Лихорадка опять мучает. — догадался Самойлов. — А иначе разве может человек так расстраиваться из-за славы и сказочных богатств?» Пока личный хирург пускал кровь, привиделось князю, что он на крыльце усадьбы в своем Чижово, а вокруг детишки бегают. Зашел в дом и поднялся на второй этаж, где была библиотека, заставленная шкапами с сочинениями Плутарха и других ученых греков, Дидро и Деламбера Там она читала Вольтера. — Мой дорогой, я вас уже заждалась. — жена поцеловала его в губы, и никаких юнцов никогда меж ними не было…

***

Все бывшие при князе лица понимали, что это конец. Он и сам чувствовал приближение смерти. Последний месяц постоянно мучила лихорадка и так крутило суставы, что никакие микстуры не помогали. В поле деревни Яссы постелили пуховое одеяло и вынесли умирающего на воздух. Грудь нестерпимо давило. Октябрь, но листьев почти нет. Вокруг выстроились его люди от Попова до Санечки, бывшей любовницей по французской моде, и считали свои последние минуты. Когда светлейшего не станет, они перестанут быть заметными при дворе. — Жалко только одну ее оставлять… Боже, без страха отдаю тебе душу свою… — Санечка еще пуще заплакала, а Потёмкин смотрел на жизнь свою.

Голова такая тяжелая, что нет сил поднять, можно только почувствовать луч негреющего солнца на щеке и Санечкины руки, обхватившие голову. Все тело ломит. Жарко, жарко, как в бане. Царскосельская баня. Пожалуй, это лучшее воспоминание за всю жизнь. Был февраль, и тогда он еще не принял окончательного решения. Месяц после возвращения из-под Силистрии маялся у старшей сестры, потом набрался храбрости явится ко двору. От «Исповеди» легче не стало. Это письмо только добавило сумнений. Думал тогда: «Эта женщина не виновата. Она не безгрешна, как и все смертные, но и не Мессалина, что бы не говорили люди, оказаться одним из многих не хочу». От тяжелых раздумий хотелось есть, а его камергерский ужин все не подавали уже третий час. В ту ночь он был единственным дежурным в этом чине. Кухня работала не так усердно. Нашел гофмаршала и едва удержался от того, чтобы трясти за грудки сюртука. ― Почему мне не принесли ужина?! ― Его снесли в мыленку. — шепнул тот. Грызнув два ногтя, наконец, решился. «Семнадцать лет уж мучаюсь, довольно». Её величество была вынуждена ждать, пока камердинер выгладит мундир. Туда, где стоя ванна, вела деревянная лестница. Комнату освещала лишь одна небольшая свеча, стоявшая на столике с кушаньем. Но стоило взглянуть прямо, как ужин перестал волновать. Она сидела на краю ванной в ночной рубашке и гребнем чесала распущенный волосы. Сколько раз, еще будучи камер -юнкером, он быстро поднимал глаза во время утреннего туалета государыни, когда дамы причесывали эти прекрасные волосы, от прикосновения расчески к которым летели искры. Потом, поняв, что она заметила, смущенно опускал голову. ― Отпустишь ли мне грехи мои, господин богатырь? — говорила ласково. А стан так и манил к себе. Природа оказала ей милость в медленном старении. Лицо чистое и без особых морщин. Осанка и без корсета была идеально ровной, грудь пышной. Подошедши ближе и откинув на плечо прядь, мешающую добраться до пуговиц на вороте, молвил. ― Отпущу, но пообещай, что я над всеми прочими буду. ― Пока я жива, будешь первым, друг мой. Она подобрала верный ключ к сердцу. Не стало ни сумнений, ни терзаний. Быстро не стало камзола и лосиин. Соединение жара тел с холодом, проходившем сквозь брошенный на пол синий кафтан, принесло покой. Вспомнилась и Наташа Разумовская. Настолько смелая барышня была, что когда он хандрил из-за глаза, та ему помогла познать прелести жизни и жениться совсем не требовала. Узнал себя пятилетнем мальчиком. Мама, избитая и запертая, плакала в другой комнате. Отец ругал за неспособность понять церковно- славянскую азбуку и тупым соседским ублюдком называл. Может, от того и не терпел быть вторым? Став старше, в неделю столько книг читал, сколько батенька за всю жизнь не видал. Оказывается, и крестины свои запомнил. Отец изрядно выпил на радостях, что после пяти девок сын родился, да брат двоюродный сказал при всех: «Младенец на тебя не похож, Александр Васильевич». Глупцу этого хватило, чтобы только что крещеного отобрать у матери и бросить в озеро возле церкви. Дворовые подоспели и вытащили, но теперь пора… — Жалко только одну ее оставлять… Боже, без страха отдаю тебе душу свою… — Санечка еще пуще заплакала, а Потёмкин уже не дышал… — Жил на золоте — умер на траве. — бросил казак из свиты.