В Амане. Ириссэ

      В это не верится. Но это правда. Отец, и Турьо, и Финьо носят мечи.       Для Ириссэ это звучит так же странно, как если бы ей запретили носить белое и сказали, что оно приносит смерть или делает ее некрасивой.       В доме теперь тише обычного. Финьо с арфой и стихами предпочитает уходить в самый дальний угол сада, чтобы не попадаться на глаза отцу.       Даже милая мама молчит, и Ириссэ видит, как она пытается бороться с чем-то внутри себя. Иначе к чему эти нахмуренные брови? К чему этот задумчивый печальный взгляд?       Всё будто выхолодили сквозняками с Границы Мира и для верности пролили горькими слезами Ниэнны — такими неприветливым кажутся Ириссэ собственные покои в час смешения света Древ.       Она, не заботясь о платье, прыгает с низкого балкона на яблоню, а по ней спускается на землю. Странное чувство обмана гнетет. Как будто молчать о том, что родичи теперь ходят с оружием — вина.       И вне дома не находится облегчения. Разлитое в воздухе сияние кажется тускнее обычного, а голос Финьо из-под липы — грустным и некрасивым.       — Не пой,— фыркает на брата, подбирая упавший с его колен свиток, — тебя всё равно никто не слушает.       У Финьо грустные глаза, и в них Ириссэ с толикой облегчения читает ту же вину, что и у нее на сердце.       — Отчего? — касается ладони, лежащей на струнах.       Он пожимает плечами и опускает голову. Он знает, но стыдится сказать. Потому что это вина перед родной кровью. Это почти предательство.       И Ириссэ вспыхивает и морщится.       — Мы не виноваты! Мы лишь защищаемся.       Финьо продолжает молчать, а потом медленно отбирает свою руку.       — Будто бы мы все разом угодили в одну ловушку. Только я не вижу света, сестра. Я не знаю, где правда.       Ириссэ молчит, прикусывая губу.       Правды нет в их притихшем доме. Нет в глазах дедушки, о котором кузены поют насмешливую песенку. Правда и свет как будто покидают их край, их вечно прекрасный Аман. И от этого становится страшно.       Ириссэ косится на меч, что в ножнах у Финьо висит, и думает, что было бы хорошо только одним взмахом ей разрубить зыбкую неправду, оплетшую поля, и море, и дворцы, и улицы.       — Я поеду гулять... — говорит быстро и невнятно и убегает, охваченная порывом сбросить, смыть с себя липкую ложь.       Выводит свою кобылу из конюшни, нетерпеливо накидывает плащ на плечи и вскакивает в седло. Несётся к дому дяди Феанора, молясь, чтобы застать там хоть кого-нибудь из кузенов, и жмурится, борясь со страхом.       Он посмотрит. Гордый, строгий, отчужденный. И спросит, как будто всё зная заранее: «Что нужно здесь дочери Нолофинвэ?»       И под этим строгим взглядом дяди у Ириссэ онемеет язык и подкосятся ноги. Потому что он тоже — неправда. И вокруг него — ложь. И всё ложь! И выхода нет!       Спрыгивает наземь у калитки, прислушивается к тишине. Как будто бы снова нет никого дома у старшего Финвэ. Вздыхает, в глубине души радуясь, что не придется каяться и вершить внутренний суд, кто прав, а кто виноват, но тут крепкий пинок вбок и прерывистое дыхание сбивают с мысли.       — Хуан!       Опускается на колени, треплет собачью шерсть. Прижимается лицом к мягкой голове. Только через мгновение приходит мысль: «Винится придется перед Турко».       Турко не особенный, конечно, но ему как будто больнее обо всем сказать. Он ближе всех. Он и Курво. Всегда втроём — на охоты, пиры, балы. А сейчас всё рухнет.       Предательское малодушие, совсем уж несвойственное принцессам, шепчет: «Всё решится без нас. Ссора случится или мир, ты будешь в стороне. Невинная и прекрасная. Безоружная и удивительно добрая».       Но Ириссэ отмахивается и выпрямляется, нос к носу сталкиваясь с Турко. Тот в рубашке и небрежно накинутом на плечи камзоле. Лицо веселое, глаза хитрые.       — Что же случилось, если сама леди Ирет почтила нас своим присутствием?       Он нарочно подчеркивает это «т» на конце, и Ириссэ сжимает кулак. Все оскорбления, слухи, намеки и ссоры живо всплывают в памяти.       — Ты один? — поджимает губы недовольно, а сама оглядывается тревожно. Турко это замечает и делается серьезным.       — Один. Остальные уехали в горы.       Ириссэ смотрит на него, собираясь с духом. Фраза очень простая: «Турко, мой отец и братья выковали мечи и теперь носят их», но сказать ее всё не получается.       — Да что с тобой, сестрица? — он обеспокоенно сжимает ее плечо, — ты белее плаща Ирмо.       Толкает калитку, проводит в дом. Снова уходит, чтобы распрячь лошадей и дать корма. Ириссэ все это время сидит у большого резного стола и бессмысленно изучает переплетение узоров на скатерти.       — Так что же?       Турко не слишком заботливый хозяин, и в кубок плещет вино из своей же фляжки. Оно пахнет терпко, цветочно. Ириссэ прикрывает глаза, чувствуя, как страх и стыд отступают.       Делает глоток. Мгновение из-под приоткрытых ресниц наблюдает, как дёргается при глотке кадык Турко, как он сжимает тонкими пальцами ножку своего кубка. Это зачаровывает больше, чем ощущение лжи в воздухе. Ириссэ вздыхает.       — Отец и братья... Что-то неладное творится...       И снова страх прижимает к стулу, заставляя краснеть. Потерять расположение Турко — вот что по-настоящему страшно! А почему? Разве у нее мало друзей без него? Или пиры станут другими, если рядом не будет остроязыкой язвы из феанорингов? — нет. Но все равно страшно.       — Неужели дом построен по неправильным чертежам, и теперь Финьо негде ставить арфу, потому что тщеславие Ноло превыше кровли?       — Туркафинвэ!       Она вскакивает, сердясь, а потом снова садится. Закрывает лицо руками, понимая вдруг страшное: между ними с Турко тоже нет правды. И он не поймет, а только осудит. Он скажет, как и дядя Феанор, становясь чужим в лице: «Нет, дочери Нолофинвэ здесь нечего делать».       А кузен смеётся. Тихо, отпивая ещё вина и откидывая назад прядь светлых волос.       — Они носят мечи... — Обречённо выдавливает из себя Ириссэ и с ужасом чувствует, что легче вовсе не становится. Паутина лжи затягивает ещё дальше.       Турко молчит мгновение. Ириссэ думает, что проходит вечность.       — А ты? — и усмехается.       — Нет, — она отводит края плаща, показывая пояс.       — Весьма опрометчиво, — сухо замечает он, и Ириссэ окончательно теряется в мыслях.       Турко отворачивается. Она, не надеясь понять его настроения по плечам и тишине в воздухе, спрашивает прямо:       — Ты зол на меня?       — Нет, — спокойно пожимает плечами в ответ. — Я давно об этом знаю. Отец знает.       — И вы — тоже?..       Ириссэ смотрит на спину брата и молится, чтобы он оказался безоружным. Потому что — кажется ей — что если сыновья Феанора начнут носить мечи, случится беда. Глупая мысль, предчувствие нелепое, но оно и только оно сейчас в голове.       И Турко добивает ее, неторопливым жестом опуская камзол с одного плеча. На поясе короткий нож в дорогих ножнах. Его она не увидела сразу — был спрятан под тканью.       Паутина душит. Ириссэ хватается за столешницу, старается понять, что делать дальше. И не находит ничего лучше, чем сказать правду, поделиться своим самым большим страхом:       — Будто это конец... И ничто не будет, как прежде. И мы все ошибаемся в чем-то, но не видим этого... Оно скрыто от нас.       — Например, произношение «т» вместо «с», — язвит Турко и садится напротив. Взгляд насмешливый, но спокойный.       — Перестань... Это глупо и неуместно.       — Если ты говоришь о лжи и ошибках, то вовсе это не глупо, сестра.       Морщинка на лбу. Рассердился.       — Но есть ведь больше... Что-то больше и страшнее. От чего тяжело дышать. Любить, думать тяжело...       Она на грани отчаяния. Под насмешливыми глазами каяться трудно, а не слышать слов поддержки ещё больнее.       И Турко делается вдруг серьезным. Подаётся вперёд, снимает с себя всякие остатки весёлости и небрежности.       — Если ты думаешь, что запуталась во лжи, то скажи правду, сестрица.       — Я сказала... — обречённо шепчет Ириссэ, теряя нить разговора. Она раздавлена тяжестью на сердце.       — Ты сказала, но не всё.       — О чем же тогда умолчала? — хмурится, не понимая.       — О том, что думаешь, глядя на меня.       — О том, что ты болванчик медный? — фыркает Ириссэ и встаёт. Но Турко внезапно берет ее за руку.       — Признайся же, что ты порой жалеешь, что я тебе брат...       Ириссэ моргает непонимающе, а потом против воли вспыхивает и руку отнимает.       — Не пей больше это вино, оно окончательно делает тебя смешным и глупым.       Но Турко уже доволен и больше ничего не добивается.       — Правда, правда, сестрица. Я жалею о том же...       Ириссэ не понимает глубины намека до конца, и лишь на крыльце ее накрывает полное осознание, от которого кровь бросается к голове.       «Нет... Чушь. Выдумки пьяного. Только чтобы позлить меня. Нет ничего. И не было, и не будет. Он мой брат, смешной брат. О чём ещё можно здесь говорить?»       Турко подходит, помогает вывести кобылу, одеть седло. Нечаянно касается её руки снова.       — Ирет... — голос над ухом глубокий и тихий, — я помню каждый твой взгляд.       От такой правды у Ириссэ по спине идут мурашки, и она цепляется пальцами за ремешок сбруи, чтобы остаться невозмутимой.       — Я много на кого смотрю.       — Но всегда самые долгие танцы отдаешь мне. И охоты, и пиры — всегда рядом. Даже сейчас...       — Не преувеличивай свою значимость, драгоценный феаноринг! — фыркает она, готовясь перейти на более крепкие выражения, если брат не перестанет говорить пустяки и глупости.       — Даже если это ничего, то почему сейчас краснеешь?       Ириссэ чувствует, что её прижали к стенке. И ножик Турко где-то у ее горла. Однако быстро находится и переходит в нападение:       — Потому, что ты пьян и говоришь глупости. Что ты о себе думаешь, Туркафинвэ? Что я испытываю к тебе против наших обычаев чувства более нежные, чем к кузену, которого желаю при встрече ударить чем-нибудь крепким? Тогда ты ошибаешься. Умерь свои пыл и спесь. Ты для меня ничто.       Глаза у Турко темнеют. Ириссэ видит это и быстро садится в седло, подолом юбки мазнув кузену по лицу.       Он остаётся стоять посреди двора, когда она перемахивает через невысокую калитку. И Ириссэ кажется, что вина ее стала ещё больше, чем была до этой встречи.       «Впрочем, он сам виноват. Как смел только подумать, что я вижу в нем больше, чем брата?» — оправдывается в мыслях и касается горящих до сих пор щек. Лживая паутина затягивается где-то у горла крепким-крепким корабельным узлом.