В Амане. Турко

      Провожая спину сестры взглядом, Турко ищет ёмкое выражение, которое бы могло выразить бурю чувств в душе. Не находит. Пинает пыль и идёт в дом.       У Ириссэ не было оружия, но сказала — как мечом в самое сердце. Больно. Уязвленное самолюбие — «Ты ничто!» — вытекает из раны и ползет по спине каплей холодного пота.       Турко пытается перебить боль вином. Пьет жадно, как в последний раз, но вместо терпкой сладости одна горечь связывает рот.       В нос заползает душистый запах разнотравья и дразнит, вызывая тщательно оберегаемое и лелеемое воспоминание: луг, широкие белые рукава задевают его по лицу. Ириссэ плетет венок, сосредоточенно поджав губы, а он лежит головой на ее коленях и сквозь обволакивающую дрёму наблюдает, как бьётся венка на шее.       Кожа у Ириссэ кажется полупрозрачной и сияющей из-за острого контраста с черными волосами. Он поднимает руку, с любопытством тянется к шее, а Ириссэ не останавливает, беря новый цветок из охапки.       Первое прикосновение обжигает лёгким жаром. Венка бьётся под пальцами чуть быстрее. Турко чувствует щекотное волнение от хрупкости сестры, но руки не опускает.       — Задушить меня хочешь? — фыркает Ириссэ.       — Тебя ни одно ожерелье не красит, — признается откровенно он.       — Сделай новое, — пожимает плечами она и ехидно улыбается, глядя сверху. Знает, что у Турко нет большого дара к ювелирному делу. Он обижается.       — И сделаю.       — Сделай, сделай, — смеётся она и надевает ему на голову венок, задерживая пальцы на макушке, — и прими от меня сей прекрасный венец, о принц лесов, полей и птиц.       Турко не сопротивляется, чувствуя, как обволакивающая и чуть искрящаяся энергия Ириссэ течет через голову по всему телу. Этот момент хочется продлить и оставить сокровенным.       — Ты прекрасна... — с чувством восхищения шепчет он, поддаваясь чарам, разлитым в теплом воздухе. Но к восхищению примешивается и ещё что-то, похожее на радость. Да, он здесь, на этом лугу, один. И только для него открыта ее шея.       На мгновение Ириссэ замирает. Смотрит задумчиво, а в глубине зрачков чудится нежность. Наклоняется, легко целуя в лоб, а потом пихает бесцеремонно с колен, быстро вставая.       — Я — да, а ты похож на Хуана.       Турко непонимающе проводит рукой по волосам и чувствует, что волосы на макушке запутаны в кривую косичку и распушились.       Ириссэ убегает со смехом к лошадям; он за ней, и в нос бьёт травяной дурман. Так для него навсегда пахнет ее смех.       «А я похож на Хуана», — повторяет он про себя, медленно входя в комнату. Проводит рукой по макушке, но волосы лежат ровно.       «Ты ничто», — голос Ириссэ второй раз всаживает в сердце меч по самую рукоятку.       «Ничто? На ничто не смотрят, не замечают, не чувствуют!» — сжимает кулаки с досадой.       Ирет права: они путаются во лжи. Она сама рада обманываться и причинять боль другим. А он первая ее жертва.       Турко злится на себя, перебирая старые бумаги — какие-то письмена, рисунки — на столе.       Ведь он только хотел ей напомнить о том, что больше лжи и страха — о нежности. О луге. И о том, что она прекраснее всех других дев. Что он восхищается ею.       Но в ответ получил такое жесткое, пахнущее сквозняками с Границы Мира «ничто». И укол злых глаз.       Садится на стул, качает ногой, хмурится. Чем больше мыслей об Ириссэ, тем сильнее ощущение петли на шее. Да, в одном она права: это не похоже на прежнюю беспечальную жизнь.       «Дочь своего отца», — фыркает презрительно. — «Даже братская любовь для неё ничто».       Но на сердце не становится легче. Турко чудится, что он только ещё глубже загоняет оставленный Ириссэ меч.

***

      Находит ее у любимого родника в роще.       Ириссэ сидит, обнимая колени, подставляя ветру беззащитную спину в белом. Турко видит через тонкую ткань ее платья позвонки.       Подходит, намеренно шумя. Приветливо хлопает дуб по стволу, свистит синицам, спрятавшимся в орешнике.       Ириссэ оборачивается. В глазах — боль. Порывисто встаёт навстречу, но молчит.       Турко машинально обращает внимание на быстрое биение той самой венки на шее и тоже молчит. Вся обида вдруг испаряется, когда приходит ясное понимание:       «Она просто напугана. А ты — с лугами и нежностью».       Подходит к ней, не отводя больше глаз, и протягивает руку.       — Эти мечи, это оружие — для нас они ничего не значат.       — Для нас? — Ириссэ чувствует многозначность местоимения и хмурится, вкладывая пальцы в его ладонь.       — Ты, я, Курво...       Она грустно улыбается и, подойдя вплотную, прячет лицо на груди.       — И как же долго «мы» будем существовать? Это ведь безумие, Турко...       И его прошибает отголоском ее растерянности и страха.       — До тех пор, пока помним, где правда.       Ириссэ усмехается.       — И что же такое правда для тебя?       — Ты, — просто отвечает он. — Не твой отец, не дедушка, не вражда. Ты.       Ириссэ закрывает глаза и качает головой. Страх отступает.       — А если ложь окажется сильнее, и я впаду в искушение?       — Я не позволю, — Турко легко целует ее пальцы. — Как и ты не позволишь мне.       Она снова смотрит. Как тогда, на лугу.       — Да будет так, — лёгкое прикосновение губ ко лбу. — Я согласна. И Турко сдерживает торжествующую улыбку — её согласие распространяется не только на правду и дружбу...