Охота. Митрим. Ириссэ

      — Будь осторожна.       Взгляд у отца тяжёлый и усталый. Ириссэ выдерживает его с усилием.       — А лучше возьми с собой...       — Отец, — она хмурится, показывая, что совсем не нуждается в такой усиленной опеке, — со мной ничего не случится.       Турьо из-за спины отца делает угрожающие знаки, но Ириссэ по осанвэ посылает его к балрогам.       — Клятвенно обещаю в руки ни к феонарингам, ни к оркам не попадать.       Родитель делается от этой шутки только ещё более мрачным и уходит, похожий на большую грустную ворону.       Ириссэ неторопливо направляется к лошади, надевая перчатки, и машинально поправляет кинжалы на поясе. С феанорингами она, может, и погорячилась...       Милях в пятнадцати, где озеро начинает закругляться, есть чудная роща. Ириссэ облюбовала ее на прогулке с Итариллэ, и теперь хочет там поохотиться. Роща напоминает леса Амана. Светлая, благоухающая, шелестящая о нежном и вечном. А ещё доверху набитая желудями и аппетитными кабанчиками.       Едет скоро, то и дело косясь на сверкающий внизу, под уровнем природной насыпи, Митрим. Вода вызывает неприятные воспоминания: Альквалондэ, Хелькараксэ...       Жмурится на мгновение, чтобы прогнать кровавую картинку из памяти, но вызывает ещё более страшную — тело, плывущее по течению, с несколькими черными стрелами, пробившими нагрудник. Светлые волосы, восьмиконечная звезда...       Вздыхает, понукает лошадь, но таким простым способом от мысли не избавиться.       «А что, если б и он погиб?»       Представляет в красках подробности его смерти: как он падает, пораженный орочьим выстрелом, как мешается с землёй серебро волос и навсегда закрываются светлые глаза.       Но удовлетворения нет. Что Турко жив, что мертв — это никак не меняет прошлого. Эленвэ, полынья, вмерзшие тела и застывшие проклятья больше одной его смерти.       Кабанчик беззаботно копошится в листве под дубом. Ириссэ слышит его, ещё не выезжая из-за орешника, и сжимает крепче кинжал. Спускается с лошади.       Тихо подходит ближе, поглаживая холодную сталь; выдыхает, отлично видя теперь зверя, и готовится бросать нож, как вдруг собачий лай оглушает.       С другой стороны рощи на кабана вылетает огромное и мохнатое нечто. Ириссэ инстинктивно прижимается к толстому стволу и думает, что все это очень кстати и кабан побежит сейчас на неё.       Следом за собакой из-за ветвей показывается всадник. Светлые волосы...       Сердце обливается азартом охоты, ненавистью и нежностью.       Ириссэ замирает, напряжённо глядя на ломающиеся в нескольких шагах перед ней заросли. Кабан выскакивает чуть наискось от тропы, и Ириссэ бросает нож, точно попадая в крепкую шею. Второй бросок вдогонку — и кабан охает. Хвост опускается.       Хуан (а теперь нет сомнения, что это он) бежит по следу, а Турко поднимает лошадь на дыбы, останавливаясь на тропе рядом с Ириссэ.       Мгновение его взгляд ещё бешеный, злой — вероятно, точно такой же и у неё — а потом становится ясным.       Молчат. Ириссэ с любопытством ждёт, что скажет Турко (но лучше б ему не издавать ни звука, не то снова схлестнутся на старых обидах, пока в крови гуляет огонь охоты). Потом кивает, опуская глаза, и чмокает губами, подзывая лошадь.       — Он мой.       Турко не спорит, хотя по поджатым губам заметно, что ему такая охота вовсе не по вкусу.       Едут молча. Шагах в двухста Хуан стоит над мертвым зверем.              Турко спрыгивает наземь, подходит осторожно сзади, убеждается, что добыча мертва. И только тогда выдергивает из ран кинжалы.       — Давно ли с оружием, сестрица?       Ириссэ забирает их у него, вытирает о траву.       — Только сегодня.       И снова тишина. Он стоит, заложив руки за спину, и не собирается помогать взвалить тушу на лошадь. Ириссэ и не просит, но ждёт чего-то ещё. Может быть, слова.       Такого слова, которое упадет искрой на сухой мох и подожжет всю эту рощу и поле за ней. То ли ненавистью полыхнет, то ли любовью.       Медленно поднимает на Турко глаза. Смотрит на открытую шею, на застёжку плаща — восьмиконечная звезда. И вспоминает морок: тело на воде. Нет, никогда ей не станет легче, если он погибнет. Никогда.       Турко чувствует это. Делает шаг навстречу. Нерешительный, задумчивый, потому что все ещё сердится, что охота не удалась.       — А если б это были орки?       — А если б Хуан ругаться умел? — возражает она нелепостью, показывая глупость его опасений. Но Турко не смеётся, только хмурится.       И Ириссэ понимает, что он тоже видел. Видел ее тело во льду и много раз представлял, как она умирает и никогда больше не смотрит пытливо, пытаясь понять, чего между ними больше: боли или счастья. И эта мысль способна его испугать.       — Отец, братья, теперь ты, — фыркает недовольно, — волнуетесь так, будто я отроду не охотилась. Сам давно ли на кабана Хуана выпускаешь? А если порвет?       Хуан склабится и мордой тыкается в руку Ириссэ, довольный чем-то. На это трудно не улыбнуться.       Турко недоволен, что в его способностях великого охотника (ученика Оромэ!) усомнились, и возвращает ту же монету:       — Зачем волноваться за твою глупую голову, сестрица, если ты встала на пути у бегущего кабана.       Ириссэ злится, но угадывает за этим пустым (потому что стояла она у дерева и успела бы на него забраться) упрёком нечто большее. Искра всё ближе и ближе к сухому мху.       — Значит, глупую? — переспрашивает, стараясь в интонации его голоса разгадать второй смысл. Медленно подходит к кабану, легонько пинает от скуки.       — Это наша роща. Будь в тебе хоть капля мудрости, ты...       Полыхает. Ириссэ раздирает между «И ты, предатель, смеешь ещё заявлять свои права на эту рощу?!» и «Разве прошлая встреча была только сном?»       Она оборачивается резко и едва не сталкивается носом с подошедшим слишком близко Турко.       — Что «я»? — внутри все собирается от азарта и предвкушения. Игра вышла за привычные границы: в Амане таким она ещё кузена не видела.       — Ты не обещала бы другого раза...       Ириссэ беззвучно смеётся, впервые за долгое время без привкуса горечи во рту. Мир снова сужается до одной восьмиконечной звёзды на застёжке плаща, и всё другое — война, смерть, старые раны — перестает существовать.       А Турко, глядя очень пристально, как будто это Ириссэ — его добыча, договаривает:       — ...ценила бы каждую минуту, что у нас есть.       Она щурится в ответ хитро, уходя от его руки, которой он хочет обнять.       — А тебе мало вечности?       Во взгляде Охотника скользит тень. Едва уловимое сомнение. Страх. Ириссэ замечает это.       Гладит по щеке, успокаивая и, действительно, наслаждаясь каждым мгновением.       Ими обоими владеет морок, понимает она. Проклятый страх смерти для бессмертного — при определенных условиях — существа опаснее кабана.       А Турко шепчет пронзительное, звенящее аманской весной и горечью полыни у Форменоссэ:       — Я не могу полагаться на вечность. Ждать тебя вечность не могу. Нет ее у нас...       И целует. Отчаянно крепко, как будто в самом деле собирается жить только минуту. Ириссэ жмурится, прижимаясь к кольчуге, обнимая за плечи. Снова, как и в первый раз, внутри боль мешается со счастьем.       — Ты прав, — шепчет в его губы, не отраняясь, — вечность не для нас. Устанем припоминать друг другу прошлое.       И так отметает первую преграду между ними: корабли, льды, смерти, обиды.       Долго смотрят друг на друга. Ириссэ думает, что глаза у Тьелко похожи на льды. Совсем чуть-чуть. И что, падая в снег, она каждый раз вставала только затем, чтобы их увидеть. Сначала, конечно, чтобы плюнуть. А сейчас — чтобы поцеловать.       Турко усмехается:       — И ведь все равно схлестнемся...       — Ты знаешь, как просить прощение, — лукаво улыбается она. — Хорошая охота, кабан. И твой поцелуй горячее вина...       Не сомневается, что этот рецепт ей не придется повторять дважды. Турко чересчур сообразителен в вопросах охоты.