Охота. Митрим. Турко

      Хрусть... Турко морщится от этого слишком громкого в ночной тишине хруста ветки под ногой. Обходит орешник, забирая сильно в сторону от лагеря. Хуан рядом, греет ладонь своим теплом.       Митрим сонно плещет за ивами. Турко не обманывается красотой озера и все ещё подозревает его в неверности: вдруг Ульмо вздумалось поселить на дно милой лужицы какое-нибудь не менее милое создание? А, может, Ульмо и сам не ведает, а Моргот уже давно распорядился всей водой в Средиземье?       Блестит под луной красиво. Турко завороженно несколько мгновений любуется дорожкой бледного света на черной воде. Он белый, холодный, и невольно возвращает к воспоминаниям о той, которой прилично носить прозвище Белой леди.       Усмехается, поглаживая Хуана.       «Кому вздумалось воспеть ее красоту таким образом? Будь я менестрелем, описал бы, как нежны её руки, как... э... Сколько же в ней достоинств?»       Хуан в темноте улыбается умильно и глазами говорит: «Именно поэтому ты не менестрель».       Турко, фыркнув, кричит ночной уткой, и эхо разносит его голос далеко и протяжно. Хочется верить, что Ириссэ услышит.       В шатре пьет, сев за стол. Хуан греет ноги, засыпая, положив голову на лапы. Его не хочется тревожить.       «Тепло родного очага...» — всплывает из памяти обрывок баллады. Кажется, конец у нее был печальным. И сочинил ее Финьо.       В лагере тихо. Не слышно даже треска костров и сонного фырканья лошадей. Такое безмолвие скоро начинает давить на уши, и Турко осторожно убирает ногу из-под теплого сопящего Хуана и выходит.       Безлюдно. Сняты все посты. Он крепче сжимает меч; крадётся, как зверь, чутко прислушиваясь, но вокруг только липкая, как мед, заливающаяся в уши тишина.       Постов нет ни в лагере, ни у озера. Признаков жизни тоже. Будто вымерло всё, и он остался один.       Спускается к мосткам. Оглядывается напряжённо, ожидая увидеть вражьи лодки, но луна светит мертво на совершенно неподвижное озеро.       Что-то мелькает у ветвей ив выше по течению. Турко всматривается и его прошибает пот: тело. В белом. Скоро он различает, что это женское платье.       — Ириссэ! — давится своим же криком, потому что сердце в груди от предчувствия сжимается — нечем дышать.       Бросается в воду, которая под ногами превращается мгновенно в лёд, и в несколько прыжков достигает кромки черной воды.       Нет никакого сомнения, что это Ириссэ. Она была ранена: на груди грязным пятном расплылась кровь, а платье в нескольких местах порвано. Лицо ещё не носит след тления, но бледно и обескровленно.       Не слыша ничего из-за звона в ушах, он хватается за платье и тащит к льдине. Страшное осознание настигает его медленно: всё напрасно. И Хелькараксэ, и клятвы, и их обиды. Всё теперь потеряло смысл.       Поддерживает под закостеневшей шеей, смотрит, наклонившись, в лицо, надеясь, что она жива, что сейчас вздохнет...       Пальцы что-то обжигает. Тьелко медленно убирает руку и видит свежую горячую кровь. Она течет, оставляя лёгкое жжение. Достигает запястья и обжигает особенно сильно, до мгновенного помутнения разума.       Турко просыпается, вздрогнув, и с ругательством отдергивает руку от оплывшей свечи, капающей воском на ладонь. Вытирает со лба холодный пот и стремительно, разбудив резким движением Хуана, выходит из шатра.       Тихо. Посты на местах.       Идёт, медленно выдыхая, к тем самым мосткам и долго смотрит на воду. Ничто не предвещает беды, но сама мысль, что в любой момент Ириссэ (о себе он не думает) может умереть, причиняет боль и доводит до горячки.       Незаметно для себя он начинает расхаживать по скрипучим доскам все быстрее и быстрее, желая и успокоиться, и придумать, как уберечь кузину от всех разновидностей смерти, существующих в этом мире.       Здравый смысл, навеянный кое-каким житейским опытом, безжалостно подводит черту: «Никогда ты её не убережешь. Легче подчинить ветер (по крайней мере, раньше можно было, благо, все валар и айнур под боком)»       Турко с таким доводом соглашается только наполовину, а вторую половину заполняет красивыми длинными ругательствами. От души. По-амански.       А следующий день, как будто насмехаясь, преподносит ему подтверждения его простой мысли — Ириссэ встаёт на дороге у бегущего кабана. Ириссэ просто хватает ума приехать в эту дубовую рощу и охотиться, а не сидеть...       Турко опускает глаза и понимает, что перегнул с резкостью слов. Страх заставляет говорить до ужаса глупые и опасные вещи. Потерять её сейчас из-за морока и собственной взвинченности не хочется.       Гипнотизируя взглядом прямую женскую спину и сапог, равнодушно пинающий свинку, он возвращается к старой, но уже проверенной тактике: честность.       И ещё поцелуи.       На Ириссэ это работает безотказно. И страх разжимает тиски у сердца и отступает, когда Турко ладонью под её платьем чувствует мягкую прохладу кольчуги. Впрочем, даже и через столько слоев одежды Ириссэ обжигает. Горячее огня, пьянее вина.       Целует её долго. Просто потому, что соскучился. Потому, что боится. Потому, что хочет уберечь.       — В другой раз позови на охоту меня, — говорит с усмешкой, прикручивая добычу к седлу её лошади.       Ириссэ смотрит пронзительно. Читает все слои одной его мысли и касается плеча.       — Поверь мне, мой прекрасный Охотник, если даже меня попытаются убить, умирать я буду долго. И ещё успею... — не договаривает, целуя на прощание тоскливо, жадно и очень нежно.       Усмехается, глядя ей вслед. Обещание звучит сомнительно, но всё лучше, чем туманный «следующий раз».       Уезжая вечером на свой берег, он на прощание кричит ночной уткой. Издали, со стороны лагеря Ноло, громко и отчётливо отвечает цапля.