Лиса. Турко

      Курво молчит. Глаза загадочно блестят.       — Семь раз…       — Семь раз отказала?       — Семь раз я ходил, — Курво настроен на долгое повествование, — Ноло согласился на третий.       «Быстро сдался», — удовлетворённо хмыкает Тьелко.       — Что же, ругался?       Курво качает головой:       — Сперва просто послал, даже на порог не пустил. Во второй раз выслушал и отказал. На третий, когда я воспел красоту ваших с Ириссэ детей, согласился.       Турко чувствует подвох в «красоте детей», но не уточняет. Постукивает ногой по полу от нетерпения.       — И?       — И отправил к ней.       Курво неторопливо пьет из кубка.       — Отказала? — щурится Турко.       — Была на охоте с Турукано.       Это прибивает к полу даже нетерпеливую ногу и ощущается почему-то, как нож между лопаток. Обида кислым цепко сводит скулы. «Лисица!»       — Ты её видел?! — он подаётся вперёд, сжимая подлокотник кресла до белых ногтей.       — Видел, — успокаивающе улыбается брат. — На седьмой раз. Сказала она так: «Мое сердце было холодно к Туркафинвэ, как льды Хелькараксэ, и не думала я, что мы будем вести этот разговор с тобой, Куруфинвэ Атаринкэ. Теперь же, не скрою, я люблю твоего брата и готова стать его женой (Турко в этот момент умирает от счастья и возрождается), но только когда снег летом».       — Выпадет или растает? — убитым голосом ищет продолжение фразы Тьелко.       Курво пожимает плечами.       — Сказала, если любишь, то сердце подскажет.       Турко чувствует, как краснеет. От злости.       «Если любишь?!» И ты ещё сомневаешься?! Выдумала снег летом» — и представляет Ириссэ в образе чернобурой лисы, которая пушистым хвостом заметает следы. Путает. Опять путает.       В лесах Виньямара Турко проводит недели, карауля Ириссэ. Знает, что вне стен замка и без приближенных она будет откровеннее и объяснит, наконец, для чего ему такие муки.       Ждёт её не у разъезжих дорог (не хватало ещё стычек с подданными Турукано), а в чаще букового леса. Здесь есть маленькое озеро, вокруг которого всё облюбовано дикими утками. Здесь они с Ириссэ уже охотились, и Турко почти не сомневается: сестрица, как настоящая лиса, наведается в этот курятник ещё раз.       Она приезжает в серых предрассветных сумерках. Оставляет лошадь непривязанной и тихо крадётся к сонным камышам.       «Теперь лису стоит впечатлить обилием добычи, чтобы она потеряла осторожность».       Турко кричит ястребом, и вмиг берег оживает. Восходящее солнце затмевает туча потревоженных птиц.       Ириссэ, почти не целясь, пускает все стрелы друг за другом. Тянется в пустой колчан еще, открывая всю правую сторону тела, и Турко приставляет меч к ее горлу снизу. Так точно не будет желания дернуться — либо шею проткнет, либо порежет грудь. Вторую руку, сжимающую короткий лук, прижимает к телу.       Доволен собой — лиса в ловушке. Посмеиваясь, спрашивает:       — Будь у тебя сто стрел, неужели б всех перебила? Ненасытная...       От волос Ириссэ, собранных в сложную косу, пахнет сладко и цветочно. И дыхание лёгкое, ровное, совсем не испуганное.       — Убить меня решил? — видна её улыбка, — а я только невестой твоей назвалась.       Турко скрипит зубами.       — Снова смеёшься... Отчего Курво согласие не дала? Придумала снег летом. — И убирает меч с обидой. — Если тебе нравится забавляться, скажи прямо.       Ириссэ поворачивается медленно; глаза — озера глубокие-глубокие. Ловит его взгляд, но он не смотрит. Знает, что снова утонет и забудет обо всем.       Тогда она фыркает и, ни слова не сказав, идёт к камышам, собирать добычу. Турко, как привязанный, — за ней. Свистит Хуану.       — Вспоминай.       Вспоминает он сначала несколько красивых ругательств с глубокими познаниями в анатомии валар. Потом — как совсем юная Ириссэ впервые обошла его на охоте и хвалилась этим на каждом шагу. Как он, разозлившись, вызвал ее на поединок в дедушкином саду (более нейтральной территории нельзя было найти во всем Благословенном Крае).       Поединок, правда, закончился, стоило только ему крикнуть во всю мощь лёгких свой девиз «Снег летом!», намекавший на то, что сейчас свершится истина и вся бравада Ириссэ растает. Мимо в это время проходил все тот же дедушка. Он и утащил брыкающегося внука подальше от взъерошенной внучки.       — Как снег летом... — медленно повторяет Турко и спотыкается о дохлую утку. Поднимает машинально, находясь под впечатлением от замысла сестрицы.       Догоняет, берет за руку, бережно разворачивает к себе.       — Поединок?       Ириссэ смеётся, кладя ладонь ему на грудь. Шепчет в губы:       — Да. Только вместо меня будет Турьо. Ты ведь не хочешь лишиться невесты?..       Он смотрит. Очень долго и пристально. Ищет в её глазах тень смеха, а потом снова даёт место гневу.       — А ты хочешь лишиться жениха, как я вижу. Ириссэ, лучше способа развязать новую усобицу ты и придумать не могла!       Она щурится. Легко пожимает плечами.       — Ты сказал, — и отворачивается, чтобы идти дальше.       И это спокойствие, эта насмешливая покорность обстоятельствам доводят Турко.       Он отбрасывает ни в чем неповинную утку, разворачивает Ириссэ за плечи, так что коса едва не бьёт его по лицу, и целует. Жадно и крепко целует, надеясь, что так из темной головы уйдет глупая мысль ставить его против самого обиженного на Первый Дом брата.       Ириссэ вяло сопротивляется, ударив раз по шее, а потом обнимает, прижимается крепко. Обволакивает теплом, обжигает жаром ладоней, когда пальцами забирается под плащ и сжимает рубашку.       Турко чувствует непреодолимое желание назвать ее своей женой прямо здесь, между дохлыми утками и довольным Хуаном, который уже одной из них закусил.       — Я всё сказала, Туркафинвэ, — шепчет Ириссэ, отстранившись. Облизывает губы, довольная, как котенок, наевшийся сметаны.       Он нависает над ней, угрожающе хмурится:       — Я ведь могу тебя просто похитить. Ноло согласие дал, ты тоже.       Ириссэ смеётся и не верит — это читается в глазах.       — Никогда. Для тебя это слишком просто...       Турко прикидывает, что перекинуть брыкающуюся сестрицу через плечо, сесть на коня и уехать отсюда, будет, действительно, слишком... обыденно.       Смотрит в омуты ее глаз, блестящих на поднимающемся солнце, и поминает балрогов — Ириссэ в точности знает, что́ ему по вкусу и как его в этом убедить.