Глава 2. "Три ангела."

Кай Черницын

      Раньше от нашей школы, когда та была ещё частью церковной, отходила пристройка с переходом из одного здания в другое. Это был длинный надземный закрытый коридор, к которому вела отдельная лестница. После разделения по обе части коридора заперли двери и стали использовать его, как кладовку для хлама обоих школ. На той же лестнице всё ещё стоит сломанный мужской туалет. Мужской он только формально, сидят там все кому не лень и смелости хватит залезть. Те, кто будут ещё смелее, заходят в последнюю кабинку и отодвигают фанеру за которой дыра в кирпичной стене, можно сказать дверь в Нарнию. В этой дыре не прям есть смысл, можно рузломать дряблый замок на впаенной в проход решётке. Да, возможно кто-то за это получит, будет разбирательство и новый замок, а может на это даже внимания не обратят. Иногда моя школа — это игра в русскую рулетку. Вернёмся к дыре. Она пускает на лестницу ведущую к коридору для перехода и к одному из выходов на крышу. В оба эти помещения проход закрыт впаенными решётками и замками. Наверное, если нашу школу когда-то снесут, с металлалома получится прилично заработать.       Я открываю дверь в эту зону неприкрытой нелегальщены.       У грязного окна стоят два парня. Долговязый и тощий как скелет, в дранной чёрной шапке и косухе с нашивками. Второму он пожимает руку, обхватывая её с двух сторон ладонями. Так делают знаменитости, по крайней мере это его слова. Он знаменитость и легенда всей нелегальщины третьей общеобразовательной школы. Тоже его слова. Парни резко оборачиваются на меня. Один с кривой улыбкой на шрамистом лице, не вглядываясь в которую все говорят, что как с маньяка списали. Другой настороженно, с опаской. — Ну всё, чувак, давай. Ты уже задержался тут. –Он хлопает растерянного старшеклассника по плечу. Тот ещё раз оглядывается и решает ретироваться как можно скорее. — Добро, Вяч. –Дверь сортира хлопает за ним.       Вяч — человек с прирождённым талантом барыги. Пронесёт и толкнёт любую запрещенку кому угодно и где угодно. Про него ещё можно сказать, что из того типа людей, что за любой кипишь кроме голодовки. На его костлявом теле видно как болтаются даже самые узкие скини джинсы. Какая уж тут голодовка. Вяч щурит свои глаза, для такого грязного человека, они у него удивительно чисто-голубые. Грязного, к слову, и в прямом смысле слова. Смольно-чёрные сильно отросшие волосы, они чем-то схожи с мазутой. Как будто у художника не хватило краски, и мазки он сделал неряшливыми остатками. Одежда у парня как будто прошла вторую мировую войну и в своей крепкости переиграла несколько танков.       Он подходит ко мне и наши ладони сталкиваются в дружеском рукопожатии. — Здаров, че новенького?       Мы проходим в глубь помещения, и я запрыгиваю на подоконник, который издаёт страдальческий скрип. — Лекции про суицидников, мент и мозгоправ в школе. –Вяч вскидывает куцие брови, присвистывая.— У тебя как? — Сегодня прискакал какой-то младшеклассник... –Он роется в карманах косухи и выуживает оттуда спинер, переливающийся металликой.— Во. За сижку отдал. — У тебя тут и подпольная барахолка тоже что ли? –Я наблюдаю как колечки лопастей крутятся в воздухе и перевожу многозначительный взгляд на парня. — У меня тут тоже что ли любой каприз за ваши деньги. Если че, и американские горки из решёток спаяю.       Вяч лыбится, я закатываю глаза. Он запрыгивает ко мне на подоконник, и тот теперь уже мучительно стонет. Меня больше интересует моя тетрадь по физике, и теперь Вяч закатывает глаза, подсовывая мне и свою. — Бездарь. –Многозначительно заключаю я, смотря на потрепанную тетрадь. — Подай милостыню нуждающимся, о физмат.       Я отвешиваю Вячу подзатыльник, но тот, уже наученный жизнью, пригибается, закрывая руками голову. Моя рука хватает только воздух, и мне, с досадным вздохом, приходится открыть его тетрадь. Она, к слову, вся исписана моим почерком, сам Вяч её, наверное, ни разу не открывал впринципе. Я же пишу в ней потому что абсолютный бездарь указывается в скобочках как мой лучший друг. Если уже к этому моменту хочется задаться вопросом, как нас вообще жизнью свело, то я так и не понял по сей день.       Мы познакомились ещё в начале средней школы. Меня несло куда подальше, в поисках тихо-безлюдного места, а Вяч — всё же уточню, что он Вячеслав — был частью этого самого места. Он, как призрак, обитал в заброшенном и недостроенном туалете у лестницы к пристройке...

***

      Дверь скрипит, и мне приходится юркнуть внутрь как можно быстрее. Быть пойманным кажется ужасным провалом.       Потрескавшаяся плитка со сколами, одна разбитая раковина, вместо крана у которой просто торчит труба. Я неуверенно прохожу вперёд, под потрепанными кедами хрустит керамическая крошка. Окно почему-то открыто и из него торчит сложенный нож бабочка. Холодный ветер вместе с хлопьями снега проникает внутрь. Я подхожу к окну и провожу рукой по опавшему снегу. Глаза зацепляются за свежие следы обуви на подоконнике. Мне становится не по себе и сзади раздаётся хлопок двери кабинки. Она ударилась о стену от силы удара. Вздрагивая, я оборачиваюсь, вжимаясь спиной в подоконник. — Ты че тут забыл?!       Худощавый мальчик, с растрёпанной чёрной кляксой на голове появился буквально из неоткуда. За его тощим телом зияет дыра в стене кабинки. Вопросов становится слишком много.

***

      Я мотаю головой, наблюдая как Вяч достаёт из внутреннего кармана нож бабочку. Он втыкает лезвие в зияющую дыру места ручки, проворачивает и откидывает окно. Внутрь просачивает ледяной воздух и я сильнее кутаюсь в толстовку.       Мы сталкивались в этом туалете постоянно. Один раз он почти кинул в меня свой нож. Потом углы как-то сгладились. Я оставался таким же молчаливым, а вот Вяч разговорился. Спрашивал как меня зовут, с какого класса, без наезда чего сюда хожу, просил решать за него домашку и был очень разочарован, узнав что я на год младше. Может смирился с нашим сосуществованием, может решил извлечь из меня выгоду, а может просто скучно стало в какой-то день, и он поставил себе цель разговорить меня. В его случае толчком к действию могло стать что угодно. Я и сам не понял, как мы пришли к тому, что я решаю за него все технические предметы, а он разбавляет мою жизнь своей неадекватностью. Если меня спросят почему я с ним дружу, я тоже не отвечу. Это случайные, спонтанные стечения обстоятельств, которым я был благодарен.       Вяч закуривает, выдыхая дым строго в окно. Если здесь всё пропахнет табаком, он, с моей помощью, перестанет быть местной легендой и призраком. — Как дома дела? –Вяч качает головой, вытягивая свои ноги. Мыски его ботинок сталкиваются с подошвой моих кед.— Че, не выселил ещё Денчика? — Не-а. Он варит свой приторный чай, курит на нашей кухне, оставляет свои перчатки на зеркале... –Я качаю меж пальцев ручку, записывая очередную формулу в клетки бумаги. — Трахает твою маму.... Эй! –Парень дёргается, когда я пинаю его в коленку. Голубые ехидные глаза пересекаются с моими хмурыми серо-зелёыми.— Ну за что-о? — За то что еблан. –Пожимаю плечами и снова возвращаясь к задачам. — Ну ты меня либо запинай уже с концами, либо помилуй душу безмозглую. –Вяч снова шибуршится и получает пяткой в колено уже сильнее.— Да Кай блять. Ноги мне отломаешь. — Хватит трепаться. Считать мешаешь, и убери свои костыли. Разлегся на весь подоконник.       Он недовольно бурчит и отползает в противоположный угол, подтягивая к себе ноги. — Слишком лёгкая смерть... –Бормочу я под нос, записывая промежуточный ответ и отмечая его двумя косыми чертами. — ...Чего? — Запинать тебя насмерть будет слишком лёгкой смертью, за все мои потраченные нервы.       Вяч не успевает съязвить в ответ, как дверь сортира снова скрипит, открываясь. Мы синхронно оборачиваемся, хотя оба знаем кто там. В проходе стоит наша личная поставка пропитания и источник всех сплетен школы — Мара. Она сжимает белоснежными руками старый противень, с которого сыпятся чешуйки краски. Противень служит своеобразным подносом для еды. Мара проходит к нам, ремешки на её сапогах позвякивают в такт хотьбы. — Голодная смерь отменяется, Марушка дошла! –Вяч вскидыват руки и Мара закатывает глаза. Чугун с грохотом ударяется о подоконник. Тарелка со сколом, вилка и блюдце дребезжат на нём. — Доброе утро, Мар. –Я протянуд девушке руку для такого же дружеского рукопожатия. Вяч снова кривляется, складывая ладони в молитвенном жесте и склоняя голову. — Благодарю, о Мара — Кончай уже свой цирк. –Девушка пожимает мне руку, откидывая свои синие волосы за спину. Вячу два раза повторять и не надо, он забирает с подноса тарелку с гречей и котлетой, хозяйка поставки поднимает с него коробочку грушевого сока, а я слойку с сахаром.       Такое распределение у нас уже как пару лет. Мара получает бесплатное питание в столовой по абонименту, как член многодетной семьи. То, что она получает её не прям интересует, так что еду мы делим. Вяч, забирает тарелку с горячим, потому что никто из нас не может быть уверен, ест ли он вообще когда-то помимо школы. А его внешнее состояние говорит только об обратном. Мару не привлекает впринципе вид еды на "подносе", и поэтому она забирает сок. Я, в свою очередь, забираю себе на завтрак выданную слойку с чем-нибудь. Честно-дружеский раздел, ничего лишнего.       Вяч закрывает окно и суёт сигарету за ухо. Мара ходит в майке-топе открывающей вид на её худое, белое как снег тело и татуировку медузы меж выпирающих ключиц. Не мёрзнет она за счёт тёплой кофты старшего брата, но лишний раз морозить её мало кто хочет. Парень двигается на сердину, подпирая спиной стекло. Мара забирается к нам, подтягивая к себе ноги. Как всех троих всё ещё держит подоконник? Видимо ради нас он надрывается из последних сил.       Я смотрю как Мара поправляет отросшую топорщащуюся чёлку. Синие локоны оказываю забраны за уши с серёжками ввиде разноцветных дисков магнитофона...

***

      Каким боком меня, чистейшего технаря, занесло на олимпиаду по литературе — вопрос повышенной сложности. Учительница, с упоением отзывающаяся о моих сочинения, приплела, это если вкратце. Видимо профессия математик, но в душе литератор это не только мамина шутка. И вот теперь я сижу после уроков с разлинованным листом перед носом. Тестовую часть уже все — нас от силы три с половиной человека — сдали, пришло время личных рукописей. Я что-то многозначительно подавил из себя, выводя неразборчивым почерком буквы. Больше на тему "Детство — самая прекрасная пора в произведениях русских классиков" я придумать не смог.       Контингент вокруг был не очень. Следящий за нами обжешник уже давно спал, подперев голову рукой. На первой парте третьего ряда сидела какая-то заучка в толстых очках, не отрывающаяся от листа не на минуту. На втором ряду кудрявый парень с тонкой металлической ниточки круглых очков. На литературу проходят кастинг на плохое зрение что ли? Прямо передо мной сидела худенькая девочка, отличалась от других она своими синими, топорщащимися во все стороны, волосами. Она неожиданно обернулась ко мне. Я сидел сзади неё, единственный на второй парте, потому что опоздал. В её ушах были странные разноцветные серёжки в виде дисков от магнитофона. Она опустила взгляд в моё сочинение, по видимому, читая его. Мне хотелось возмутиться, но стало страшно разбудить нашего надзирателя. Тем временем "синяя" уже в край обнаглела и развернула мой листок к себе. — М-да, бездарно пишешь... –Она смотрит в графу имени и фамилии.— Кай? Что за имя вообще. Где свою Герду потерял?       Говорила девочка шёпотом, скептически глядя на меня. — Сестра моя.       Я пожал плечами, виртуозно игнорируя оскорбление своих стараний. Ну ладно, я не старался даже. — Серьёзно?.. Странный ты. — У тебя вообще серёжки разноцветные.       Жалкие у меня, однако, попытки оскорбить в ответ. Но незнакомка реагирует. Закатывает глаза и цокает языком. — Это стиль такой, гений.

***

      Я выныриваю из воспоминаний. Мозг, пропустивший часть диалога Вяча с Марой, быстро адаптируется. Форой стала прозвучавшая ранее, нужная мне фраза. — Мар, ты про цирк там говорила. К вам тоже сегодня приносило героев?       Девушка переводит на меня взгляд блёклых глаз цвета грозовых туч. Она на минуту задумывается, хмурясь. — Ты про мусора, психолога и гадюку?       По нашему представлению сегодняшних гостей, сразу видно кто кого не уважает. Мара полицию, я психологию. Одна мысль о том, что кто-то будет изучать твои действия, наблюдать, копаться в голове.. Желание выйти в окно достигает апогея. С такой перспективой остаться наедине с собой скоро нельзя будет даже в своих мыслях. — Ага, че-то про суицид малоли.       Мара грызёт трубочку от сока и потом кивает. Вяч скоблит вилкой по тарелке собирая гречку. Мне приходится подавить мысли о том, чтобы дать ему по лбу. Вдруг подавится ещё. — Ну да. Подняли дело о самоубтствах.. Жени Кравцовой и...Этих, как там их, –Она щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить.— А, Миши и Глеба. Один Смирнов, второй Миронов... Кто какой честное слово не помню. — Дак как ты вообще помнишь каких-то то там самовыпелившихся чуваков... –С набитым ртом протянул Вяч. — Ты сначала прожуй, а потом говори. И это был скандал всей школы. Два года назад, за один месяц скинулись трое школьников. — Дай угадаю. Это было в ближайшие месяцы? –Я хмыкаю, отрывая кусочек от булки. — Ну. Вроде бы.... даже как раз таки в декабре. –Мара пожимает плечами.— Отец Кравцовой такой скандал организовал, всех на ноги поднял. Жека была его единственным ребёнком. Там полиция, психологи, следователь, волонтёры... организация называлась "Помоги падшим ангелам".       Мы с Вячем переглянулись так, как будто впервые слышали такого рода информацию. — Боже, парни, вы как глухие и слепые. Сидите тут, вообще не знаете что хотябы в нашем городе творится. Молчу уж о мире... — Ну дак че там? –Вяч закатывает глаза, ставя пустую тарелку обратно на противень. — Ну... Никакого успеха не обнаружено? Типо дело зашло в тупик. Беседы со школьниками не помогли, полиция ничего не нашла, следователь развёл руками. Тех троих теперь называют ангелами, ну после организации волонтёров...       Мара задумалась, всасывая остатки сока с каким-то нечленораздельным звуком. — Ты там задохнулась или подавилась? Дай знак хоть какой... –Вяч хлопнул глазами, смотря на девушку. Она мотнула головой, прокашливаясь.— Ну слава богу.. — Там церковная за стенкой, не богохуль. –Я хмыкнул и парень закатил глаза. — Там короче, –Мара наконец откашлялась.— Появились какие-то новые сводки по этому делу. Поэтому выслали мента к нам и психологиню. Наверное, будут какие-то опросы и тесты делать. Готова поставить, что Кравцов решил начать второй раунд. — Ну мент это херово...       Вяч начал свою тираду о неудобстве жизни с мвдешником под боком. Девушка активно его поддерживала. Меня же снова унесло в океан мыслей. Где-то внутри стало неприятно с того, что я назвал Софу ангелом. Оказывается так у нас именуют самоубийц.