Глава 3. "Вестница зимней сказки."

Герда Васильевская

      Снежинки кружаться в вальсе под мелодию метели. Каждая из них — это изысканная балерина в кружевной пачке. Оркестер северного ветра ведёт их, указывает куда следует сделать следующий шаг, грациозный прыжок, куда взмахнуть длинными белоснежными кистями. На это представление не нужно покупать билеты. Не нужно спешить чтобы ухватить последние места, чтобы по всем пробкам успеть на начало. Здесь от вас не требуют идеально-опрятного вида, выглаженных манжет и воротником, белоснежных блуз, лакированных туфель. Эта композиция не объявляется не одной афишей, по радио о ней не скажет бодрый голос ведущего, в интернете вы не найдёте видеозаписей. Он только здесь и сейчас, только тогда, когда сам решит, что пришло его время. И вы не заметите начала или конца. Не увидите снежных танцев, морозного кружения, кружева из изморози; не услышите мелодии северного ансамбля, нот написанных зимой и напетых ветром. Мы спешим только на те представления, за которые когда-то отдали деньги. Никто не хочет просрочить билеты за которые пришлось заплатить. Заплатить деньги, додумываете вы, но нет. Платим мы тем что упускаем, не только снежным вальсом. Упустить можно всё, правда вернуть совсем малую часть. Поэтому я здесь. Только я смотрю на зимнее представление, вслушиваюсь в гул ветра. Нельзя успеть на всё, но можно не пропускать как можно больше.       Хлопья снега опадают мне на ресницы. Они все разные, это неповторимые костюмы танцовщиц. В свете уличного фоноря снежинки, плавно кружась, опадают, вихры ветра свистят где-то дальше отсюда. За каменными стенами тишина. Я завороженно выдыхаю и облочко белого дыма. — Герда!       Мне приходится оторваться и повернуть голову в бок. Там, на перилах крыльца, сидит парень. Он спрыгивает с металлических, заледеневших перекладин и скользит по мёрзлой плитке ко мне. Я закатываю глаза. Парень кутается в свою чёрную меховую куртку поверх толстовки. — Поздно уже, Герда. Я тут чуть не окоченел. — Тебя тут, вроде, никто на привязи не держал. –Я хмыкаю, спускаясь по ступенькам вниз. Мои светлые пушистые волосы развивает ветер, и они быстро становятся новой сценой для снежных балерин.— Шёл бы домой, чего мёрзнуть? — Ага, а потом сама пойдёшь домой по темноте? Куда ты опять?       Сзади раздаются грузные шаги кожаных берцев. Он — Илья, одним прыжком преодолевает лестницу и догоняет меня. Большой шарф силком падает ко мне на шею и тянет назад, я спешно нагибаюсь, выныривая из-под него. — Ну и дойду. Отвали, а?       Для достоверности своей обиды, я стягиваю с себя шапку и кидаю в него. Илья мог бы даже не уворачиваться, с меткостью у меня не очень, но он подбегает и ловит её, почти вылетевшую на дорогу. Я оборачиваюсь, показывая ему язык. — Ну и зачем?       Откидываю волосы за спину, продолжая свой путь в доблестном молчании. — Замёрзнешь.       Плитка асфальта под ногами немного скользит из-за корочки льда. — Заболеешь.       Фонарь впереди, видимо, перегорел и мерцает из последних сил. — Уши продует. Голову застудишь... Последний мозг отмерзнет...       Провокация мастерски проигнорирована. Я училась этому у профи. — Мне твой папа пизданёт?       Я всё же оборачиваюсь, и Илья, какого-то чёрта, стоит прям за спиной. От испуга ноги подскальзываются на упомянутой выше корочке льда. Я успеваю вскрикнуть, но не упасть, парень подхватывает меня под руки. За этим следует невесомое ощущение, когда тебя приподнимают и ставят обратно на ноги. Я фыркаю и хмурюсь, когда Илья заматывает меня в шарф. — И правильно сделает. Шляешься тут за мной, а вдруг насильник, а? — Я шляюсь тут за тобой, чтобы вдруг насильнику хуй оторвать если что. Темно, а тебе... –Он щёлкает пальцами, забывая всего лишь на секунду. Для меня это повод колкости и возбуждения новой обиды. То на что я там обиделась до этого, честно говоря, из головы вылетело давно. — Пятнадцать! — ...Всего пятнадцать... — Вообще-то уже пятнадцать!       Я вырываюсь и оборачиваюсь, показывая ему язык. Парень окидывает меня оценивающим взглядом. — Про комендантский час что-то слышала? –Он щурит глаза и меж тёмных бровей пролегает складка. — А меня не поймают!       Илья было уже тяжело вздыхает, но тут я разворачиваюсь и правда убегаю вперёд. Хотелось бы посмотреть на его шок в янтарных глазах, но теперь приходилось смотреть под ноги. — Герда! Твою мать!       Сзади раздаётся такой же топот. Массивная обувь, в которую заправлены комуфляжные штаны. Если вместо его чёрной куртки сверху такая же комуфляжка — он прибежал прямо с кадетки. — Нету у меня матери!       Из мутных окон городской библиотеки виднеется, как по улице бегут двое подростков. Старушка библиотекарша, шикающая на всех подряд Маргарита Павловна, смотрит за нами из окна. Она знает обоих. Меня — как дочку художника Васильевского, работы которого иногда мелькают на выставках в столице. А Илья для неё сродни чудовищу, ходящему за принцессой. Таскается везде со мной и сидит на крыльце библиотеки, потому что из неё его выгонят моментально. А я люблю читать. Вот и сейчас моя сумка забита новыми книгами, мирами авторов до которых я ещё не дошла. Их океаны мыслей, в которые мне ещё предстоит окунуться.       Мрачное здание библиотеки остаётся за спиной. Оно прощается с нами своей облупленой краской, оледеневшим крыльцом, грязными окнами и вывеской с отвалившимися буквами. Теперь с нами только улицы. Они завален серебряным одеялом снега, покрыты стеклом льда, кутаются в глухой тишине. Фонари мигают и ждут когда мы пробежим, под их блеклым светом. Всё ждёт, когда я разрушу похороное молчание смехом, а Илья колкой руганью. Когда наши ботинки сметут ровные слои снега, заставят хрустеть лёд под своей тяжестью.       Вокруг не души. Проезжая часть пустует, а редкие автомобили замело ночным снегопадом. Вокруг нас вырастают панельки и хрущёвки, во многих свет давно погас. Когда вокруг всегда темно, люди стремятся проспать это время.       Я пробегаю по дворовой дорожке, хватаю покрытую изморозью ветку. Она хрустит и натягивается. Меня уже нет на этом месте, когда сзади слышится ругань Ильи. — Что-о?! Непокорная у тебя любо-овь? –Я сдавленно смеюсь на ходу, представляя как парень, весь в снегу, продолжала свою погоню. Слова криво растягиваются от нехватки воздуха в лёгких, а интонация сбивается во что-то неразборчиво визжащее. — Да ахренеть какая! Снега зашиворот послала! Шапку хоть надень! ‐Он тоже запыхался. Наверное, вытирает красное лицо рыбацкой крагой. — Да завались ты! И вообще... Скоро весна! Скоро весна! –Я стараюсь выровнять дыхание на бегу. Морозный воздух обжигает лёгкие. — Какая весна к черту? Декабрь начался! –Илья совсем не улавливает мою волну. — Скоро эти ночи беспокойного сна! Снова весна! Снова любовь! Снова в наших жилах заиграет кровь! –Я не отвлекаюсь на него. Мотаю головой в так заигравшего в голове бита. Мои волосы уже растрёпаны хуже некуда и, наверное, я больше похожа на барашка, нежели человека. — Ты что петь собралась?! –Ему в этой жизни явно удаётся только ломать другим веселье. — Снова рассвет! Снова рассвет! И назад уже дороги нет! — Здесь люди спят так-то! — Скоро печаль! Скоро печаль! Всё уйдёт, и нам немного жаль! — Герда, блять! — Знаю ответ! Знаю ответ на вопрос! "Ты есть или нет?"!       Я, немного запыхавшись, торможу свой концерт. Нужно отдышаться прежде чем продолжать, иначе песня закончится чьей-то смертью. Моей, потому что Илья, очевидно, портит всё веселье. Он, к слову, ещё и стормозивший где-то, потому что его топота за собой я не слышу. — Знаю обман! Знаю обман! Знаю нашей любви океан! –Илья, судя по голосу, то ли открыл второе дыхание, то ли успел отдышаться. В любом из случаев я ему завидую. Мне приходится тяжело дышать, с малость плывущей картинкой перед глазами. Моё молчание, кажется, было расценено за очередную обиду, и парень орёт вторые строчки ещё громче.— Ты не одна! Ты не одна! Будешь этой ночью без сна! — Скоро любовь! Скоро весна! Ага!       Последняя строчка перед припевом выходит удивительно синхронной. Сзади слышится догоняющий меня топот и приходится продолжить бега.

Люби меня люби!

Жарким огнём, ночью и днём, сердце сжимая,

      В редкогорящих окошках мелькали силуэты людей. Они готовились ко сну, собирали вещи, разбирали кровати. Люди живущие в этих домах, наверное, живут свои скучные одинаковые дни. Им нет никакого дела до нас, ведь мы бежим по улицам. Снаружи их мыльных пузырей — маленьких квартирок.

Люби меня люби!

Не улетай, не исчезай — я умоляю.

      Для них мы обычная беспризорная шпана. Дети родителей которым очевидно всё равно, что их чада носятся по улицам в столь поздний час. Хотя кто-то да обратит внимания. Наверное, старушка сссровской закалки сетовала, смотря на нас из-за мутного стекла. Чьи-то дети завизжали, увидев эту сценку. Одинокий гражданин, курящий на своём ветхом балконе, мечтательно вздохнул, вспоминая свою молодость. Может она была совсем не такой, и липкая зависть разольется по телу вместе с табачным дымом.

Люби меня люби,

люби меня люби.

Люби меня люби,

люби меня люби.

      Одни дворы сменяют другие. Даже площадки почти все одинаковые. Ржавый карусели, скрипучие качели, горки заваленные снегом, песочницы накрытые брезентом, оледеневшие трубы турников. Все окна напоминают старую киноплёнку с грязными шторами изображёнными на ней. Силуэты в них похожи на стоп кадры из старых фильмов. У кого-то совсем отсутствует вкус, и он крутит одно и тоже, ведь кадры почти не различаются.       В голове играет мелодия гитарных струн и стучащих битов. Мы оба знаем эту песню, потому что Илья был обречён наблюдать то, как я учу её на гитаре. Я уверена, что он её всем сердцем ненавидит и в кошмарах слышит. Глубоко сочувствую ему, но пока я обожаю "Люби меня люби", она будет играть везде.       Я резко торможу, почти падая в сугроб на повороте. В висках стучит кровь, в отличии от меня, продолжающая бежать по сосудам. Спёртое дыхание вырывается наружу прерывистыми облочками пара. — Догнал.       Илья неожиданно опускает руки мне на плечи, сжимая их. Кажется, я так отвлеклась, что совсем не услышала его бега. — Отличные догонялки, нас проклял весь район.... Гер, ты чего?       Он выглядывает из-за меня смотря на укрытый снегом асфальт. На нём лежит подбитая птица. По жёлтому брюшку и взъерошенным синим перьями узнаётся синица. У неё неестественно выгнуто крыло. Я опускаюсь на карточки, протягивая к птичке руки в варежках. Она жалобно стонет, когда я касаюсь вывехнутого крыла. — Живая ещё.. –Прямо констатирует факт Илья. — Бедненькая, ей так больно... Что же делать... –Я заламываю брови и поджимаю губы. — Можно задушить, чтоб не мучалась. –Парень опускается на корточки рядом со мной. — Илья! Ты совсем сдурел!? Ей помочь надо! — Ну ты прямо уточняй что ты хочешь, в этом своём "что же делать". –Илья закатывает глаза, подпираю голову рукой на коленке. — Дурак.       Я вырываю из его руки свою шапку. В голове рождается идея о организации носилок из головного убора. Так синичку можно будет безболезненно унести домой. Уже там я ей организую госпиталь, выхожу, к весне уже точно сможет летать... — Ну куда ты. Сама надень уже эту несчастную шапку. Все уши красные.       Голос парня вырывает меня из мыслей, вместе с щелбаном по лбу. Я не в успеваю возмутиться, как Илья стягивает с себя шапку. У него бритая почти в ноль голова, требование кадетки, хотя ему не нравится. Парень тянется, аккуратно подбирая птицу и складывая ей вывихнутое крыло. Всё это сопровождает его сиплым шипением, что-то вроде "тише-тише-тише". Синица жалобно пищит, но оказывается уложенной в его шапку. — Всё, вот твоя, птичка... – Я уже тяну к ней руки, как Илья повышает голос.— Шапку одень сначала и заберёшь.       Глаза вращаются по всей своей орбите, и шерстяная шапка всё же оказывается на моей голове. Илья отдаёт мне в руки синицу, и я мягко улыбаюсь. Он забирает мою сумку с книгами, оказывается, уже отдавившими мне всё плечо. Оставшаяся дорого домой протекает гораздо спокойнее. Все свои мысли по поводу реабилитации птицы я со всей серьёзностью докладываю Илье. Их там в кадетке чему-то да учили про медицину. Он серьёзно кивает, внимательно слушает, иногда говорит, что я несу бред, но не останавливает. Я радостно улыбаюсь, когда парень всё же обещает принести птичий корм завтра.