Часть 2

      Послеобеденное время и вечер проходили невероятно скучно. Мама перебирала оборудование, проверяя кажущееся бесконечными тросики, рычажки и шестеренки, поминутно ворча на качество производства.       Вика, закончив с уроками, тихонечко примостилась в зале на диван, стараясь не наступить на педантично разложенные на полу детали и стала читать книгу по литературной программе, которую правда им задали на лето. В свободное время она конечно читала литературу посерьезней, но не зная, как мать отнесется к книжке «Достоевского» в столь юном возрасте решила читать заданные рассказы.       Конечно, она все больше не читала, а смотрела как мама ковыряется с оборудованием. У ней было множество устройств. Полноразмерная летная лыжа, которая в полной комплектации была с пол-матери размером, хотя скорее так было из-за миниатюрности девушки, нежели из-за размера снаряжения.       Вика всегда про себя звала маму «девушка», хотя стоило говорить «женщина». Маме было всего тридцать лет, но выглядела она с трудом на двадцать. Лицо, не смотря на службу и прожитые годы, сохраняло детскую миловидность, огромные глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, вообще не добавляли ей возраста, а манера обижено надувать губки делала её больше похожей на сестру девочки, чем на маму.       Отец ей тоже не выглядел на свои годы, ему в этом месяце должно было исполниться пятьдесят, но выглядел он из-за занятий спортом и вечно невозмутимого на публике лица, на сорок. Девочку немного удивляла столь большая разница в возрасте, но для себя она оправдывала это тем что отец все больше вел себя как влюблённый юноша, а мама напротив была очень умудрённой опытом. Когда они познакомились наврятли было все сильно иначе.       — Что читаешь? — спросила мама внимательно растягивая и просматривая очередной трос.       — То, что в школе задали. Рассказы про пионеров.       — А… Сдалась тебе эта политология. Я бы на твоей месте про любовь почитала. В твоем возрасте мне нравились легкие истории о влюблённой юности. Юноша всегда стеснительный донельзя, а вокруг него вьётся толпа красавиц на любой вкус, в неравной борьбе пытающееся занять место в его сердце.       — Я такого не видела не разу, можешь название сказать?       Мама заулыбалась и ответила.       — Наврятли в нашей библиотеке такое есть. Хм, а братья Стругацкие уже издаются?       — Братья? Я знаю только сестёр Стругацких.       — И какую книгу ты у них читала?       — Подельник начинается в среду, — мама рассмеялась будто это была хорошая шутка, смех у неё был ледяной и неприятный.       — Ну вот их и читай, — девушка вернулась к перебору оборудования. — От… — она явно хотелось матюгнуться, но сдержалась в присутствии дочери. — Так, это придется чинить.       Она встала и пошла в свою спальню, где у неё хранилось несколько вычислительных сфер. Летала она обычно на стандартной союзной сфере «Фея-24», но при любой удобной возможности поносила её неудобство. Вике строго настрого запрещалось заниматься колдовством и поэтому она вообще не понимала суть горестных разглагольствований, как впрочем и отец, который колдуном не был вовсе.       Вернувшись из комнаты мама принесла свой любимый по мнению Вики кристалл. Имперский «Элениум-97» который впрочем по заверениям мамы был «удобный, но функционал уже устарел».       В отличии от маленькой «Феи-24», «Элениум-97» был огромной бандурой размером с ладонь, при использовании он светился золотым светом и немного фонил. Насколько Вика знала, все кристаллы времен войны фонили.       Девушка молча принялась ковырять сломанную деталь заливая ей золотым светом «Элениума-97», но все сильнее сводя брови от неудачности ремонта.       Потом она недовольно рыкнула и бросила все на пол, встала и пошла в комнату за ещё одним талисманом.       На этот раз это был «Элениум-95», про который мама как-то сказала «так бы на нем и летала, да эта проклятая машинка заставляет меня молиться». Матушка была воинствующей атеисткой и напрочь отказывалась от любых проявлений веры, а эта сфера была заточена на мнемоническую технику в виде молитвы, что девушку непременно бесило.       «Да прибудет царствие твое на грешную землю, и воздаться врагам моим по заслугам, и вложишь ты в руке мене меч что сразит грешников»       Комнату залил золотой свет, в горле девочки неприятно засвербело от потоков манны, но она могла оторвать глаза от этого зрелища. Вычислительная сфера парила в руках матери, взбивая буйные кудри заставляя их танцевать.       Все быстро кончилась. Мама проверила починенную деталь, что-то буркнула себе под нос на имперском и унесла старые талисманы обратно к себе в комнату.       — У меня завтра смена только до обеда, может прокатимся в парк все втроем? — Вика тут же озарилась улыбкой, мама терпеть не могла ходить в людные места и посетить совсем недавно открывшейся парк с аттракционами в соседнем городе было для Вики несбыточной мечтой.       — А что как?       — Ну, ты же расстроена тем что я уеду, вот подслащаю пилюлю. Да и я планировала и после обеда возиться с оборудованием, но раз уж достала эту проклятую машинку, то починила сразу все что вообще возможно, поэтому у меня освободилось время.       — Спасибо, мам! — девочка вскочила с дивана и хотела кинуться к матери в объятия, но та привычном жестом отстранила девочку.       — Я вся в машинном масле. Испачкаешься, — Вика продолжила радостно улыбаться тщательно скрываю обиду на такое поведение матери. Её правда очень не хватало её объятий. Во многом из-за того, что Вика с годами начала лучше ощущать манну, и материнская энергия была для ней одной из самых приятных. Правда к ей удивлению, у отца манна была абсолютно такая же, как и у мамы, как это работает и бывает ли так у других пар её конечно же было неизвестно, а за расспросы на эту тему можно было получить не иллюзорный нагоняй.

***

      День до обеда проведённый вместе с отцом, был просто чудесным. Они приготовили её любимы медовик и мамину любимую селедку под шубой, а потом еще несколько часов прибирались в доме. Папа всегда это с злорадной ухмылкой называл «ПХД» — Просто хороший день.       Вики было вообще-таки все равно чем заниматься вместе с отцом, ведь все это время она не замолкая рассказывала о школе, друзьях, уроках, книгах что она недавно прочитала. Не забыла она упоминать и про учителя имперского.       — Учитель Ванрег конечно мастерски очаровал всю школу, но я не знаю, что в нем все находят?       — Хм, Ванрег, он имперец?       — Да и даже не скрывается, и все знают что он воевал. И не на стороне Союза.       Папа посмотрел на неё немного холодно, указывая что не стоит лезть в эту тему, но после происшествии с учителем у Вики не было и малышей мысли при нем упоминать войну.       Сами они хоть и были имперцами, но жили здесь под фамилиями «Волковы». Виктория Волкова, Таня Волкова и Яков Волков. Родители скрывали свое происхождение, хотя в их городе было довольно много иммигрантов.       — Хм, и чем же он очаровал всю школу, не разу не поверю что ты со своей прозорливостью не знаешь ответ.       — Он улыбаться как дебил. Высокий и широкоплечий, — тут отец будто что-то вспомнив замер на миг и продолжил убираться. Девочка знала эту реакцию, она напомнила ему о чем-то из прошлой жизни и тут же перевела тему. — А мама скоро придёт?       — Сказала в час, но как видишь, опять задерживается, — на часах было уже 13:20. — До парка развлечений ехать час на электричке, а потом ещё минут тридцать идти пешком, мы вполне можем ещё часик её подождать. Не хочешь опробовать кусочек торта? Коржи должны были уже пропитаться.       — Ага, — девочка радостно закивала головой.       Но не успели они пройти на кухню, как в дверном замке зашуршали ключи, мужчина первым увидел девушку и тут же кинулся к ней.       — Что случилось? — он опустился на колени чтобы иметь возможность смотреть в её бледнее обычного лицо. — Танечка. Что такое?       — Вы уже собрались?       — Да, но это не важно, на тебе лица нет, милая, — он попытался коснуться её щеки, но девушка взбрыкнула, отстраняясь от него.       — Я хочу побыть одна, — мама сжалась вся, болезненно схватившись за правое пред плече, она всегда так делала когда сильно нервничала. Отец говорил что она так делает потому что один из шрамов у неё реагирует на повышение давление, и он как раз находиться на правом предплечье.       — Если тебе плохо мы некуда не поедим, ne forsendu min.       — Mi volas esti kun kamaradoj, — мужчина ещё раз попытался протянуть к ней руки для объятий он она отстранилась от него так будто руки его были раскалённым до красна металлом. — Preĝas, — отец отступился.       — Обещай мне, что когда мы вернемся домой все будет хорошо? И ты обязательно поешь. Таня.       Девушка не слышала его, так и замерев плотно зажмурив глаза и тяжело опустив брови.       — Таня! — он прихватил её за плечи и тряхнул. — Отвечай!       — Все будет хорошо. Вы приедете, и я буду в порядке, — маме явно с большим трудом довались эти слова.       — Мы приедем в районе шести. Пойдем Вика.       — Но… — девочка видела и раньше маму в таком состоянии, но папа ей всегда тщательно прятал от дочери. Зимой, двадцать третьего декабря мама всегда срывалась в омут истерики. Всегда сидела на кухне и хлестала водку литрами, всегда драла на себе волосы и выла как раненая волчица. Отец некогда не трогал её в этот день, они всегда уезжали в этот день из дома. Сегодня что-то неосторожно столкнуло её маму в пучину отчаяния, из которой к огромному сожаление мужчины он не мог помочь ей выбраться, точнее — ему не позволяли.       — Пойдем, пожалуйста Вика, пойдем, — когда девочка проходила мимо матери та будто не дочку увидали, а гниющий труп, и в омерзении спрятала наморщенный нос за хрупкими пальцами.       Стоило им покинут квартиру, отец замер, сжал кулаку до белизны костяшек, вздохнул со свистом сквозь зубы и уже спокойно сказал.       — Предлагаю сначала зайти за мороженым.       — Давай, — девочка улыбнулась, делая вид что она не знает что сейчас будет происходить с её мамой.

***

      — Папа, я хочу на колесо обозрения! — девочка дернула отца за руку и он явно немного устав сказал.       — Там огромная очередь. Может пройдем ещё кружок по парку и домой?       — Но я хочу видеть все с большой высоты! — Вика потянула его за руку ещё раз и он в ответ лукаво улыбнулся.       — Это можно устроить. Хоп, — подхватил и посадил девочку на плечи. — Достаточно высоко?       — Ага. А тебе не тяжело?       — Да я и Таню могу так катать. А тебе ещё пару лет до неё росточком добираться.       — Хорошо, — отец крепко держал её за колени, не оставляя возможности упасть.       — Яков Иванович! — кто-то окрикнул её папу и она даже, не видя его лица знала, что он демонстративно закатил глаза, он терпеть не мог когда его кто то узнавал на улице.       — Здравствуйте, Виктор Иванович, выгуливаете свое семейство? — Виктор Иванович был непомерно тучным мужчиной с такой же непомерно тучной женой с ворохом шумных детей в количестве шесть штук.       — И вам здравствуйте. А где же ваша милая женушка?       — Работает. В отличии от некоторых, — Вика хихикнула, внутри не показав, впрочем, не одним мускулом на лице что ей смешно. Виктор Иванович жил в соседнем доме и зачастую ближе к шести вечера становился главным героем цирковое представление под названием «загнать пьяного в дупел мужа веником домой»       — Мы на колесо обозрения, а вы? — явно не удовлетворившись обычным приветствием продолжил тучный мужчина разговор.       — А мы там уже были, сейчас ещё немного пройдемся по парку и пойдем домой.       — Оу, ну удачи.       — Вам тоже.       Стоило отцу отойти от знакомца как он, горестно выдохнув сказал.       — Терпеть таких не могу, дети как трава растут.       — Ну у него же их много. Может спустишь меня в низ? А уже насиделась, — на самом деле девочка хотелось посудачить с отцом, а в таком положение это было неудобно.       — Как хочешь, — мужчина сделал как попросила его девочка и стал ожидать каверзного вопроса от прозорливой дочурки.       — А почему вы с мамой больше не завели детей? У него то вон они все погодки.       Папа оступился от её вопроса.       — А, да так…       — Не хочешь об этом говорить?       — Если честно, очень.       — Хм, ну любовью то вы занимаетесь, а от этого бывают дети, — мужчина пятидесяти лет отроду покраснел как шестнадцатилетний мальчишка.       — Мы же некогда этого при тебе не делаем, как ты…       Девочка в голос расхохоталась, она сейчас сделал так же как делал герой книги что она читала. Это кажется звалось «горячим чтением», но пока она смутно понимала зачем это нужно.       — Да я и не знала, просто угадала, а ты папка находка для шпиона.       — Наверное. Но ты полегче с такими вопросами.              — Хорошо. Может ещё по мороженому?       — Если хочешь, но одна, я уже наелся.       — Хорошо.       Дальше они продолжали радостный разговор не о чём.

***

      Вика была счастлива как никогда, когда они поднимались по лестнице в их квартиру, папа ели плелся, жалуясь что его колени на такое уже не рассчитаны.       Но когда до дома их четвертого этажа остался всего один проход ей показалась что ей будто кинули в куст крапивы. Вся кожа, каждый её сантиметр невыносимо загорелся и зачесался. Манна в венах вскипела требуя бежать.       — Что такое? — отец нагнал её на лестнице. — Кожу колет?       — Ага. Это мама?       — Черт, — мужчина, будто и не зная что у него больные колени, взлетел по лестнице и чуть ли не выломав дверной замок, который посмел слишком долго открываться ключом, ворвался в квартиру.       Девочка только и услышала жалобный материнский скулеж и шум погрома на кухне.       — Таня! — мужчина явно пытался обнять и успокоить жену, но что-то полетело в стену издавая неприятный шум разбивавшегося стекла.       — Ne tuŝu! — взревела девушка.       — Хватит! — снова шум в этот раз звонкая пощёчина. Девочка спешно зашла в квартиру и закрыла за собой дверь чтобы соседи лишний раз не подслушивали. — Угомонись уже! И перестань фонить, ты пугаешь дочь!       — Fiku vin!       — В руки себя возьми! Сколько можно! Mi jam estas fike laca, Tanja! — мама снова взвыла и видно конфликт кончился, потому что через миг отец ласково произнес. — Все, все кончилось, успокойся. Oro, Karulino.       Девочка наконец осмелилась пройти на кухню и увидела седевших на полу родители в обнимку посреди разбитой посуды и переломленного пополам обеденного стола. Видно мама в порыве ярости стукнула по нему кулаком, и тот не выдержал напора магической мощи. Жар с кожи пропал только когда Вика попала в поле зрение матери. Та тут же спрятала заплаканные лицо в плечо мужчины.       — Мама, что случилось?       — Не спрашивай, пожалуйста, — спокойно сказал отец, но Вика видела, как у него на глазах слезы наворачиваются. Мужчина мягко посмотрел на дочь, не переставая прижимать к себе подвывающую в истерике жену и сказал. — Иди в комнату. Аккуратно, не порежься о стекло, я все уберу, не бойся, маме просто нужно немного поплакать.       Вика прекрасно понимала, что это не просто слезы уставшей от бытовых проблем женщины, о которых ей часто говорили подруги, рассказывая о своих матерях. Тут было что-то куда более глубокое. Более разрушительное и более трагичное. Поэтому она просто кивнула и пошла к себе в комнату.       Она слышала как отец принёс маму в их кровать. Он ворковал то на имперском, то на руссийском, то вообще на третьей незнакомой девочке языке. Отнес ей воду и принялся устранять погром.       Девочка все это внимательно слушала и не понимала от чего она так зла на маму. От чего в её груди разгорается ненависть. Почему мама не говорит нормально что случилось? Почему она, как пятилетний ребенок что разбил коленку и боится что его заругают за порванные брюки, прячет рану пока все не ухудшиться? Почему прячется от так нежно любящего её папы. Вика прекрасно знала, что если ему потребуется двенадцать часов убаюкивать ей на руках, потому что девушке от этого немного легче, он, не раздумывая это сделает. В десять лет она неосторожно сломала руку, и мама была в командировке, так папа с неё пылинки три дня сдувал. Девочка все ждала что вот-вот мама приедет и тоже утешит её, но она лишь взяла сломанную руку, озарила её золотым светом своего «Элениума-97» и сказала что гипс больше не нужен.       — Милая, ты спишь? — папа осторожно проник в комнату девочки не скрывая синяк, оставшийся от тяжелой руки жены на левой шике. — Сильно испугалась?       — Да нет, — он опустился рядом с кроватью на пол и устало положил на неё голову, длинная челка невольно упала со лба оголяя несколько белесых шрамов на самой кромке волос. Она и раньше их видела, но мужчина всегда спешил их спрятать, а сейчас ему видно было все равно. — Можно?       — А? что? — девочка протянула руку к шрамам, и отец молча согласно кивнул и прикрыл глаза. — Болят?       — Нет, давно не болят.       — А как ты их получил?       — Откуда такая тяга к нашему с мамой прошлому? Неужели тебе так интересна то как мы работали на заводе во времена войны? Мама училась в школе, а потом попала на завод, мы там встретились, война кончилась, мы перебрались сюда. Что там интересного?       Девочке хотелось крикнуть «ты ведь врешь папа!», но она сдержалась, боясь обидеть как всегда нежного с ней отца.       — Да просто так спрашиваю. Мало ли ты какую-нибудь историю расскажешь. Вон мама вообще нечего не говорит, не то что о прошлом, о том что было сегодня не говорит, — мужчина устало спрятал лицо в матрас. Очки впились ему в лицо, он снял их и опять уткнулся лбом в простыни.       — Раньше с ней было легче. Не думал, что какое-то происшествие может так её подкосить.       — Пап, иди сюда. Может поспим вместе как когда я была маленькая? — отец поднял на неё глаза, и из них катились усталые слезы.       — Дай мне пять минут, я успокоюсь и вернусь.       — Нет пап, не уходи, — мужчина повиновался и залез на кровать, повернувшись к дочери спиной и лег на бок, позволив ей зарыться руками к себе в волосы. Девочка тут же нащупала ещё шрамы и очень удивилась их количеству. Один из самых заметных был за левым ухом. Вика задержала на нем прикосновение и папа сказал.       — Этот мне твоя мать оставила.       Девочка испугано отдернула руку, но отец продолжил.       — В укрытие меня толкнула, а я ударился о гвоздь на стене. Вот и рассек голову.       — Больно было?       — Ага.       — Понятно.       Они ещё немного помолчали прежде чем мужчина сказал.       — Какая же ты чудная девочка выросла, — он устало закрыл лицо рукой. — Вся в мать.       Девочка не скрывая обиду сказала.       — И где это я на нею похожа?       — Улыбаешься точь-в-точь как она в молодости.       — А со скольки лет ты её знаешь? Только честно. Не поверю что вы познакомились когда ей было семнадцать, и тут же меня сделали, вы слишком предусмотрительные оба.       — Прозорливость у тебя в мать. Мы познакомились, когда ей было девять.       — Девять?       — Ага. Маленькая золотоволосая бестия тогда меня сильно напугала.       — Напугала?       — Да. Но как я если честно уже и не помню, — девочка понимала, что отец с его прекрасной памятью не мог забыть первую встречу с любовью всей свое жизни, но не стала на него давить.       — Давай спать. Нам ещё завтра за новым столом идти.       — Верно, ложись.       — А можно я ещё посижу и поглажу тебя по голове, — мужчина негромко засмеялся.       — А вот тут ты вся в меня, я обожал гладить волосы твоей матери пока она позволяла. Гладь сколько хочешь.       Папа всегда быстро засыпал и спал очень крепко, его с трудом можно было добудиться в неурочный час, и даже если это удавалось, он некогда не помнил происходящего в минуты полуночного пробуждения.       Девочка ещё немного погладила отца по волосам пока он не заснул и почувствовала, что хочет пить, после кажется тоны мороженого, которое они сегодня съели.       Вика вышла на кухню и к своему ужасу обнаружила там мать, магически чинящую стол. Причем делала она это абсолютно бесшумно, видимо наложив сверху заклинание лишающие комнату звуковых волн.       — Мама? — удивлено спросила девочка. — Я думала ты спишь.       — А? А почему ты не в постели? — девушка только взгляд на неё перевела и снова вернулась к процессу починки стола.       — Воды захотела попить.       — Тогда пей и иди спать. Хочешь я отца из твоей комнату перетащу в зал если он тебе мешает, или постели себе на диване.       — Почему ты плакала?       — А тебе то какое дело? — холодно отбрила её мать и девочка не выдержала.       — МНЕ ТО КАКОЕ ДЕЛО?! Я ВООБЩЕ-ТО ТВОЯ ДОЧЬ, И МЫ С ПАПОЙ ЛЮБИМ ТЕБЯ И ПЕРЕЖИВАЕМ ЗА ТЕБЯ, ПОНЯТНО, ЧТО ТЕБЕ НЕТ ДО НАС ДЕЛА, НО ХОТЯ БЫ СДЕЛАЙ ВИД ЧТО ТЕБЕ НЕ НАПЛЕВАТЬ НА НАС!       — Не ори, соседей…       — Да все соседи уже привыкли к твоему вою, всем все равно!       — Замолчи.       — А что ты мне сделаешь? Ударишь как папу? У него синяк на пол лица после твоей пощёчины.       — Я завтра… — мама кипела в ответ на крики дочери.       — Исправишь? И слезы ты его исправишь? И разбитое сердце исправишь?       — Замолчи, — мама зарычала на неё на имперском, но девочка знала значения слова.       — Нет. Плевала я на твои запреты, если ты считаешь нормальным так над нами издеваться.       — Ты хочешь, чтобы я рассказала что сегодня произошло?       — Да мама, я требую от тебя немного честности.       — Honesteco? — мама дернулась, и девочка даже не успела заметить как она нависла над ней, их небольшой разницей в росте. Схватила за лицо впиваясь пальцами в щеки и уставилась невероятными ледяными глазами прямо в душу. Девушка начала угрожающи испускать из себя манну заставляя дочь пугаться ещё сильнее. — Смотри!       Мама прилежала свой люб ко лбу девочки, и та в миг перенеслась в её воспоминания.       — МЫ ЕЁ ТЕРЯЕМ! — мама бежит по коридорам больнице чувствуя только невыносимую липкость на руках. Кричит не она, кричит кто-то другой.       — Спасите ребёнка, — молит девушка под руками матери на каталке. — Спасите…       — Нечего там спасать! — строго говорит мама и смотрит девушке в глаза какой-то бешеной, невероятной сапфировой синевы, сердце пропускает удар, и на миг глаза девушки видят не умиравшею больную перед собой, а лучезарно улыбавшеюся брюнетку с такими же синими глазами.       — Спасите… — больная хватает маму за руку и та чувствует слабый поток чужой манны, тягучий, медленный, вязкий. Вике в воспоминаниях он кажется мерзким, но для мамы это сама прекрасная манна на свете, миг и рука девушки падает и Таня чувствует, как её манна испаряется.       Ещё воспоминание — кто-то обнимает мама со спины и на чувствует как почти такая же манна обволакивает все её тело, позволяя наконец успокоиться.       Таня отстраняется от дочери на несколько шагов и вкрадчиво говорит.       — Вот что сегодня произошло Вика, — устало улыбается и продолжает, сжимая до белизны костяшек свое правое пред плече тонкими пальцами. — Зачем я тебя так назвала. Зачем?       Вика уже хочет снова заорать на мать, но та делает два шага к ней и устало кладет лоб девочке на плечо.       — Я просто ищу в тебе человека которым ты некогда не была, и наверное к счастью не станешь. Mia душа, revenu al mi, Sinjoro, revenu, mi ne plu povas fari ĝin, — мама обвела руками талию девочки и шепнула. — Kredu min, mia душа. Revenu al mi karulo. — прижалась на миг, обволокла дочку манной. Горячей, буйной, заставляющей сердце биться быстрее, но в тоже время убаюкивающей и знакомой, она кутала её сейчас в свою манну как её кутал кто-то в тяжелых воспоминаниях.       Вика почувствовала что-то невероятное, будто все утренние отцовски объятия собрались в одно, и сейчас мама обнимала её за все те разы когда не была к ней достаточно добра, за все те разы когда она должна была прижать к себе плачущую дочь, за все те разы когда она была не её матерью, а просто сторонним наблюдателем.       Девушка отстранилась тяжело вздохнув, а Вики только и билась в голове мысль, «почему она в предложении на имперском сказала слово на руссийском? Почему она сказала «душа», а не имперское animo?»       Видимо это была не та душа, которую могла представить Вика.       — Мама, — ошарашено сказала девочка.       — Прости, иди спать. Я тоже пойду, — девушка утерла слезы.       — Ты ела что-нибудь, мам?       — Нет, а что? — она явно была удивлена вопросу.       — Папа разозлиться что ты ничего не ешь. Мы твою любимою селедку под шубой сделали. Хочешь я тебе положу?       — Да я сама.       — Сама ты не поешь.       Девушка удручено вздохнула.       — Делай как знаешь, — и уселась за только что отремонтированный стол. — Зря Яша тарелки выкинул, я бы их собрала.       — Зря ты их разбила, мам.       — Наверное, — дальше девушка замолчала погруженная в свои мыли.       Вика закончила с салатом, и не спешила уходить с кухни, чтобы убедиться что её мама все съест. Та без вопросов расправилась со всей тарелкой, сказала что очень вкусно, помыла за собой посуду и пошла спать как и девочка.       Вике не хотелось беспокоить отца поэтому она взяла запасное одеяло и завернувшись в него пошла спать на диван.       Гнев на маму сменился какой-то невероятной любовью. Эта её «душа» не давала Вике покоя, но она прекрасно понимала, что это их с мамой теперь огромный секрет, и за то, что мама раскрылась перед ней девочка была готова простить все что угодно.