Chapter 6

      — О, ради всего... Мне не хвата... Какого хрена? — восклицание эхом разнеслось по комнате. Бурный поток разочарования, казалось, пронизал напряжённый воздух. Каждое слово, слетевшее с его губ, несло в себе тяжесть раздражения и безошибочную остроту. В его тёмных глазах вспыхнуло раздражение, в глубине которого назревала буря.       — ...и ты даже не... она тебе сказала... — выплёвывал Сириус, дико жестикулируя руками, тем самым выражая масштаб своего возмущения. Он сжимал и разжимал пальцы при каждом слове. — Лунатик, скажи своему лучшему другу.       Римус, сидевший неподалеку, бросил острый взгляд на своего мужа. Морщины, проступившие на его лице, отражали напряжённость Сириуса. Между ними возникло немое понимание.       — О, так он теперь мой лучший друг? Он и твой лучший друг тоже, придурок, — парировал он. Его гнев был под стать огню Сириуса. Казалось, воздух потрескивал от напряжения, пока эти двое обменивались репликами. — Ты отреагировал так же, как и он, когда это случилось с нами. Не заводи меня… — продолжил было оборотень, но его быстро перебили.       — Я, по крайней мере, поцеловал тебя, а не как этот мудак, — драматично вставил Сириус, широким жестом указывая на их лучшего друга, распростёртого на полу. Их друг лежал там, являя собой жалкое зрелище, жалобно скуля и бормоча что-то неразборчивое.       Люпин не смог удержаться и раздражённо закатил глаза. С его губ сорвался глубокий вздох.       — О, ради любви к Мерлину, Джеймс, пожалуйста, собери все остатки своего достоинства и встань с пола, — приказал он. В его тоне слышалась смесь разочарования и беспокойства. Его рука крепко схватила друга за локоть, пытаясь заставить того принять более вертикальное положение и прекратить ту неловкую сцену, которую он устроил.       Поттер, однако, оставался непреклонным, отчаянно цепляясь за полупустую бутылку огневиски, словно это был его единственный якорь в бушующем море эмоций. Его растрёпанные волосы и растерянный взгляд создавали впечатление человека, находящегося на грани срыва.       — Нет, Лунатик, — прохныкал он срывающимся голосом. — Я переживу это, но сначала мне нужно устроить сцену.       — Ты сейчас совершенно не крут, Сохатый, — поддразнил Сириус. Его обычное остроумие на время покинуло его: — Я даже не могу придумать ни одной шутки, чтобы поднять настроение, а ты же знаешь, у меня всегда есть подкол на любой случай. Всегда. Вот насколько глубоко это на меня повлияло.       Джеймс, теперь сидевший на безжалостно холодном полу, выглядел совершенно разбитым. Его пальцы скользили по этикетке бутылки огневиски. Он был погружен в пучину сожалений и жалости к себе.       — Я знаю, я... Я не знаю, почему я так отреагировал, — жалобно пробормотал он, и его слова прозвучали как жалкое признание. — Она меня возненавидит.       Римус тяжело вздохнул, его пальцы крепче сжали руку Поттера, когда он потянул его вверх.       — Сейчас тебя больше всего должна беспокоить не она, Джеймс. А твой сын. Тот, кто, узнав о том, что ты сделал, заколдует тебя до смерти. Ещё немного, и тебя, мой друг, можно было бы назвать идиотом. Тебе придётся встать на колени и молить о прощении, как будто от этого зависит вся твоя жизнь, если ты хочешь, чтобы она простила тебя за эту маленькую выходку.       Сириус небрежно прислонился к дверному косяку из полированного дуба.       — Давайте повторим это ещё раз, потому что это звучит слишком абсурдно, чтобы быть правдой, — отметил он, и в его тоне смешались недоверие и раздражение. — Ты подумал, что это хорошая идея — загнать её в угол и возбудить в самом тёмном местечке библиотеки, и — сюрприз, сюрприз! — случилось непоправимое. Она подарила тебе свой пик наслаждения. Затем, в момент эмоциональной уязвимости, она излила душу, признаваясь тебе в любви. И что же ты сделал? Струсил и бросил её там одну? Джеймс, приятель, меня так и подмывает вбить в тебя немного здравого смысла своим кулаком. Или, может быть, ты просто не любишь...       — Не смей, Бродяга. Не смей, чёрт возьми, заканчивать это предложение, — рявкнул Джеймс. Его карие глаза горели смесью уязвимости и гнева. Комната, казалось, сжалась. По стенам заплясали тени от нахлынувших эмоций. В воздухе повисло напряжённое молчание, отягощённое интенсивностью невысказанных слов. — Я запаниковал, ясно? — продолжил он с оттенком сожаления и разочарования в голосе. — Одно дело — подурачиться с ней, безобидно пофлиртовать, и совсем другое... чтобы она признавалась, что любит меня. Что она действительно любит меня, — его рука пробежала по взъерошенным волосам. Пальцы задрожали от признания, которое тяжело повисло в воздухе. — Прошло почти шестнадцать лет с тех пор, как я слышал эти слова из её уст, Бродяга. Ты знаешь, как это расстраивает — видеть свою жену, которая понятия не имеет, что она твоя жена, и не иметь возможности ничего ей сказать? Не иметь возможности сказать ей правду, не иметь возможности сказать самой невероятной женщине в мире, что она моя жена, что её лучший друг — наш сын. Ты хоть представляешь, как это сложно, как это больно — видеть её шестнадцатилетней и не знающей ничего о нашей совместной жизни? Потому что в моём представлении мы женаты. Для неё же я всего лишь отец её лучшего друга, — он глубоко вздохнул, дрожа от невысказанного желания. — Я прихожу каждую ночь в эту гребаную комнату, в эти стены, полные наших совместных воспоминаний, и я чертовски скучаю по ней. Я скучаю по моей Гермионе. Я скучаю по своей жене, — пару слезинок скатилось по лицу Джеймса, оставляя за собой след уязвимости. — Так что да. Мне жаль, что я запаниковал. И я прекрасно понимаю, что облажался. Но дай мне чёртову передышку. И не смей, чёрт возьми, намекать, что я её не люблю. Она моя родственная душа. Я женился на ней, ради Мерлина. Она моя жена. Я люблю её.       — Мы понимаем, Сохатый, мы понимаем. Просто ты застал нас врасплох. Вот и всё, — вздохнул Римус, делая шаг вперёд и вставая между своим мужем и своим лучшим другом. В комнате, охваченной перекрёстным огнём эмоций, казалось, стало легче дышать. — Давайте все успокоимся и найдём решение. Верно, Бродяга? — его муж, однако, по-прежнему хранил молчание, не сводя грозного взгляда с Джеймса. Люпин снова начал настаивать, и в его голосе зазвучали властные нотки: — Верно, Бродяга?       — Он облажался. Пусть сам разбирается со своим дерьмом, — прошипел кудрявый мужчина. Его глаза сузились, а взгляд говорил о многом.       Джеймс бросил негодующий взгляд на своего лучшего друга, его глаза горели разочарованием.       — О, не будь таким лицемером, — выплюнул тот. Напряжение между ними стало ощутимым. — Ты сделал то же самое, когда Лунатик признался в своих чувствах к тебе на пятом курсе. Ты скулил, как маленькая сучка, несколько недель, пока я не помог тебе.       Сириус, обычно быстрый на ответ, на мгновение замолчал. Тяжесть обвинения Джеймса повисла в воздухе, прежде чем он неохотно вздохнул. На его лице появилось выражение недовольства.       — Хорошо, хорошо. Мы поможем тебе, — признал он. Слова слетели с его губ с видимой неохотой. — Но если ты снова облажаешься, я лично верну тебя на тот чёртов портрет, с которого ты выбрался.       Все трое взорвались хохотом, что стало краткой передышкой перед надвигающейся бурей. Однако веселье было недолгим, так как внезапный тяжёлый удар эхом прокатился по комнате, заставив смех стихнуть. Звук поворачиваемой дверной ручки наполнил воздух, эхом отразившись от стен.       Напряжённую атмосферу прорезал голос, полный гнева и разочарования:       — ДЖЕЙМС ЧАРЛЬЗ ПОТТЕР! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ! НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙ ЭТУ ЧЁРТОВУ ДВЕРЬ, ИЛИ ДЕРЖИТЕ МЕНЯ! Я ВЫШИБУ ЕЁ! ТЫ ХОДЯЧИЙ МЕРТВЕЦ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ТЫ, БЛЯТЬ, ПОКОЙНИК!       В комнате внезапно воцарилась тишина, когда трое мародёров обменялись недоумёнными взглядами. Их недавнее весёлое подшучивание мгновенно стихло из-за неожиданных ударов в дверь. Удары эхом отдавались в помещении с силой, которая, казалось, отражала ярость, звучавшую в голосе за дверью.       Сириус, всегда отличавшийся непочтительностью, первым нарушил тишину. Его тёмные глаза расширились, и он издал низкий одобрительный свист.       — Что ж, это твой ребёнок, Сохатый. И, клянусь бородой Мерлина, он унаследовал нрав Блэков от твоей матери.       Джеймс, всё ещё не пришедший в себя от неожиданного вмешательства, недоверчиво покачал головой.       — Это не нрав моей матери. Это на сто процентов нрав Гермионы. Может, у Гарри и моя внешность, но, поверь мне, он сын своей матери до мозга костей. Впрочем, не могу его винить. Умный парень.       Дверь снова задребезжала от яростного стука. Голос снаружи, несомненно принадлежавший Гарри, эхом разнёсся по комнате, неся в себе смесь разочарования и нетерпения.       — ПАПА, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ! НЕ БУДЬ ЧЁРТОВЫМ ТРУСОМ И ОТКРОЙ ЭТУ ДВЕРЬ! ДЯДЯ БРОДЯГА, ДЯДЯ ЛУНАТИК, ДАЖЕ НЕ ДУМАЙТЕ ПРЯТАТЬ ЕГО!       — О, Годрик, — от души рассмеялся Римус, и в уголках его глаз появились весёлые морщинки, когда воспоминание живо всплыло в его памяти. — Вы помните тот памятный момент, когда Гермиона буквально взбесилась из-за Джеймса? Она думала, что её драгоценный сынишка растворился в воздухе, но обнаружила, что Джеймс, пребывая в полном изнеможении, ловко завернул маленького Гарри в складки мантии-невидимки.       Джеймс издал добродушное ворчание. На его лице отразилась смесь раздражения и смущения.       — Я практически весь тот день ходил сонный, — запротестовал он, и на его лице появилась застенчивая улыбка. — Гарри было всего четыре месяца, и Гермиона, благослови её Мерлин, отчаянно нуждалась в передышке. Итак, будучи любящим мужем, каковым я и являюсь, я вызвался успокоить нашего маленького ребёнка и, в общем-то, потянулся за первым, за что смог ухватиться мой измученный от бессонницы мозг. За мантией-невидимкой.       Комната наполнилась понимающими смешками, и даже Сириус не смог сдержать радостного хохота при воспоминании об этом.       — Ну, этот эпизод положил начало недельному отдыху в нашей квартире. И, если мне не изменяет память, Гермиона на некоторое время отстранила тебя от обязанностей няни и не подпускала к своему малышу. Не могу её винить, если честно.       — Я до сих пор не понимаю, как твоим генам удалось не напортачить с этим бедным ребёнком, — поддразнил оборотень с озорным блеском в глазах, когда Джеймс раздражённо хмыкнул, а на его лице отразилась смесь смущения и нежности. — Должно быть, это у Гермионы лучшие родительские гены.       Голос волшебника в очках эхом разнёсся по комнате. В нём звучали протест и отцовская гордость.       — Эй, он и мой сын тоже, — заявил Джеймс, и в его карих глазах вспыхнули вызов и нежность. — Гарри — самый юный ловец в истории. Видишь, вот в этом он и унаследовал мои гены Поттера.       — И я думаю, что на этом всё, — усмехнулся Люпин. Игривая ухмылка появилась на его губах, когда он дал «пять» своему мужу. — Я не знаю, как Гермиона может терпеть вас, Поттеров. Честно говоря, я бы уже спрыгнул с астрономической башни.       — В конце концов, она вышла за меня замуж, не так ли? — парировал тот, показав язык своему лучшему другу. Его тон был полон самодовольства.       — Ты уверен, что она сделала это добровольно? — поддразнил его лучший друг, лукаво сверкнув серыми глазами. — Может быть, в тот день она была пьяна или под кайфом.       Дверь распахнулась с оглушительным треском. Внезапный удар эхом разлетелся по комнате. Там стоял он — Гарри. Его некогда растрёпанные волосы превратились в дикую массу наэлектризованных прядей, потрескивающих от потусторонней энергии. Живая теплота, которая когда-то освещала его шоколадные глаза, так напоминавшие глаза его матери, была вытеснена двумя сердитыми бездонными пустотами, которые зияли в его отце.       — Ты и я, — прошипел он, и в его голосе слышалась едкая горечь, — немного поболтаем, — время, казалось, остановилось, когда он в одно мгновение сократил расстояние между собой и отцом. Его кулак врезался Джеймсу в челюсть, и по комнате разнёсся громкий треск.       — Гарри! Гарри, я могу объяснить, — он инстинктивно поднял руки, чтобы защитить лицо от безжалостных ударов сына, и попытался заговорить сквозь быстро распухающую губу. Но Гарри не видел ничего, кроме красного цвета. Образы глубокой печали и стыда, запечатлённые на лице его лучшей подруги и матери в одном лице, прокручивались в его голове, как навязчивый фильм. Каждый удар, который он наносил по измученному телу отца, казалось, отражал боль, которую он испытывал за тех, кто был ему дорог больше всего.       — Пошёл ты. Ты, блять, не обязан мне ничего объяснять, — яростно выплюнул Гарри, оседлав отца и сопровождая каждое слово яростным ударом. Боль в его сердце проявилась в физическом нападении. — Ты обещал мне, что не причинишь ей вреда. Ты клялся, что любишь её.       — Я люблю её! — Джеймс отчаянно закричал. В его голосе звучали боль и искренность. Он потянулся, чтобы схватить сына за руки, пытаясь остановить безжалостное нападение. Из разбитого носа потекла кровь, а на и без того покрытом синяками лице начали проступать новые кровоподтеки. — Люблю. Я люблю твою мать.       Римус и Сириус приложили все свои силы, чтобы разнять разъярённых отца и сына. В воздухе повисло напряжение, когда Гарри, с глазами, полыхающими гневом и болью, как у бешеной собаки, яростно боролся с удерживающей его хваткой своего дяди. Его мышцы напряглись от напряжения. Исходящие от него необузданные эмоции были почти осязаемы в комнате.       — Отпусти меня, дядя Лунатик. Пусти меня, — прорычал Гарри сквозь стиснутые зубы, пытаясь вырваться.       Римус, чья сила, учитывая его внутреннего зверя, соперничала с силой любого из присутствующих в комнате, оказался втянутым в безжалостную борьбу с самым молодым Поттером.       — Гарри, послушай меня. Ты должен успокоиться, — просил он, и в его голосе звучали успокаивающие и в то же время настойчивые нотки. Морщины, проступившие на его лице, свидетельствовали о глубокой обеспокоенности за благополучие отца и сына.       — Успокоиться? УСПОКОИТЬСЯ?! — вспышка гнева отразилась в голосе Гарри. Его пристальный взгляд, устремлённый на отца, выражал сильную смесь чувства предательства и отвращения. Казалось, что сама комната напряглась из-за силы его гнева. — Как мне успокоиться, когда моя лучшая подруга — может, она мне и мать, но в первую очередь она моя лучшая подруга — как мне успокоиться, когда я нашел её беспомощно плачущей, полностью уничтоженной и пристыженной? Хотя она и не хочет мне говорить, я знаю, что это твоя вина. ТАК ЧТО НЕ ГОВОРИ МНЕ, ЧТОБЫ Я, БЛЯТЬ, УСПОКОИЛСЯ.       Напряжённая атмосфера была пропитана невысказанной болью, и казалось, что сама комната не в состоянии сдержать эмоциональный водоворот, вызванный страстными словами Гарри. Каждый слог нёс в себе тяжесть разорванной связи, заставляя зрителей замереть на мгновение, которое могло изменить сами основы их отношений.       — Гарри, пожалуйста, просто выслушай меня, — взмолился Джеймс. Его глаза наполнились печалью и глубоким сожалением, когда он посмотрел на своего сына. — Я знаю, что облажался, но я всё исправлю, хорошо? — он неуверенно протянул руку, словно пытаясь преодолеть разделявшую их пропасть, но Гарри отдернул свою. В его глазах горело негодование, и он высвободился из рук Люпина.       — Ты ни черта не исправишь, — прошипел он голосом, дрожащим от напряжения. Он ткнул пальцем в грудь отца, подчеркивая этим каждое своё слово с ощутимой силой. — Ты уйдешь от неё и оставишь её в покое. Я не хочу видеть, как ты разговариваешь с ней, я не хочу видеть, как ты смотришь на неё, и я определённо не хочу видеть тебя рядом с ней, ты меня слышишь? Если я увижу тебя рядом с ней, мне будет насрать, если меня исключат из этой грёбаной школы, я убью тебя.       Джеймс, чувствуя на себе тяжесть гнева сына, изо всех сил старался сохранить самообладание.       — Ты этого не сделаешь, — возразил он. Теперь его тон был холодным и властным, как у отца, что было слабой попыткой вернуть контроль над ситуацией. — Ты мой сын, и, возможно, я позволил тебе нанести мне несколько ударов, но это не дает тебе права указывать мне, что я могу или не могу делать. Я твой отец, Гарри, а не наоборот.       — Я даже смотреть на тебя сейчас не могу, — голос Гарри сочился презрением, когда он выплюнул это ему в лицо. В его глазах, когда-то светившихся смесью восхищения и тоски, направленных в сторону отца, теперь читалось глубокое разочарование. — Я честно хотел этого, знаешь? — после этих слов на лице главы семейства Поттеров появилось сожаление и замешательство. Воздух потрескивал от напряжения момента, пока Гарри продолжал раскрывать свою душу. Казалось, комната сжалась, удушая их обоих неприятной правдой. — Ты ни хрена не представляешь, каково это — расти без родителей, — в его голосе слышалась смесь гнева и уязвимости. Он провёл рукой по своим непослушным волосам — жест, который он унаследовал от Джеймса. — Слышать тысячу историй о том, как сильно вы любили друг друга и на какие жертвы пошли ради меня, — пока он говорил, взгляд подростка скользнул по старому портрету на стене, на котором застыли улыбки его родителей и их друзей. Они выглядели такими, что это будто бы насмехалось над ним. — Когда Мионе удалось вызволить тебя с портрета, я подумал: «Это здорово. Я больше не сирота», — его слова повисли в воздухе, отяжелевшие от боли разбитых надежд. Каждый слог, словно кинжал, пронзал сердце Джеймса. — На мгновение я смог снова стать подростком, который совершает глупые поступки и попадает в неприятности со своими лучшими друзьями, а не Мальчиком-Который-Выжил, которого все жалеют из-за того, что у него нет родителей, — в комнате царила тишина. Каждый присутствующий мог ощущать боль от разбитых иллюзий и несбывшихся ожиданий. Джеймс сделал неуверенный шаг вперёд, тщетно пытаясь преодолеть эмоциональную пропасть между ними, но Гарри быстро отстранился, и язык его тела чётко обозначил границы. — Но после того, что ты выкинул, — Гарри покачал головой, словно пытаясь отогнать преследующие его воспоминания. Его карие глаза, так похожие на глаза его матери, теперь были затуманены печалью, отчего Джеймсу стало физически плохо. — Я почти хочу, чтобы у меня не было отца... Держись подальше от меня, — прошептал он, пытаясь заставить отца понять глубину его боли. — И, разумеется, держись подальше от неё. Если ты действительно любишь её так сильно, как говоришь, оставь её в покое.       Когда ультиматум повис в воздухе, все затаили дыхание. Джеймс, на лице которого от боли проступили морщины, едва слышно прошептал:       — Ты можешь просить меня о чём угодно, но только не об этом, Гарри. Только не об этом.       Взгляд сына впился в него с такой силой, что мог бы пронзить сталь. Его глаза, обычно тёплые и манящие, сейчас были прищурены и смотрели сурово, казалось, проникая в самую душу. Быстрым, решительным движением он развернулся на каблуках, не тратя ни секунды на то, чтобы бросить на кого-нибудь последний взгляд. Дверь захлопнулась за Гарри с громким стуком. Эхо разнеслось по комнате, подчёркивая его резкий уход и оставляя неизгладимый след в опустевшем теперь пространстве.       Когда дверь закрылась, Римус и Сириус обменялись взглядами, полными беспокойства и неуверенности.       — Вот чёрт! — присвистнул сероглазый. Его глаза расширились от неподдельного удивления. Он не смог удержаться и бросил восхищённый взгляд на место, где только что стоял его крестник. — Это намного лучше, чем любые драки, которые происходили во время семейных посиделок Блэков.       В комнате повисло напряжённое молчание, и оборотень, всегда единственный прагматичный голос разума в их компании, бросил на мужа строгий взгляд.       — Бродяга, сейчас не время, — пожурил он, не сводя взгляда с их лучшего друга. Тот тяжело опустился в кресло. Его плечи были напряжены от уныния. Он опёрся локтями о колени, проводя руками по взъерошенным волосам. Смесь разочарования, печали и гнева окрасила его лицо в яркий цвет.       — Чёрт, дерьмо, чёрт, — внезапно взревел Джеймс, и этот вопль прорезал тишину. Он вскочил со стула и с такой силой ударил его ногой, что тот с грохотом разлетелся на части по всей комнате. Сделав несколько глубоких вдохов, он сумел немного успокоиться, затем спокойно поднял части стула и с извиняющимся выражением в глазах обратился к оборотню: — Прости, Лунатик.       — Кто-нибудь хочет чего-нибудь выпить? — задал резонный вопрос Блэк, уже наливая себе щедрую порцию виски. Его муж отказался, едва заметно покачав головой. Он не сводил внимательного взгляда с Джеймса. Последний, однако, направился прямиком к бутылке, обхватив её пальцами, словно ища утешения в янтарной жидкости.       Тускло освещённая комната отбрасывала длинные тени на лица троих мужчин, сидевших за обшарпанным деревянным столом. Всё вокруг пропахло резким запахом виски.       На лбу Джеймса пролегла глубокая морщина, когда он уставился вдаль, крепко сжимая в руке бутылку.       — На этот раз я действительно облажался, не так ли? Я разрушил свой брак, а теперь и отношения с собственным ребёнком. Отлично, — пробормотал он с морщинами на лице, которые, казалось, стали глубже. В его глазах появилась усталость.       Сириус с непринуждённой небрежностью откинулся на спинку стула, наблюдая за своим другом с лукавым блеском в глазах. Он небрежно потянулся за своим бокалом, взбалтывая янтарную жидкость в нём, пока говорил.       — Я не думаю, что разрушил, — заметил он лёгким тоном, но в глазах читалось глубокое понимание.       Римус, на лице которого читалась усталость, посмотрел на него с недоверием.       — Ты что, не слышал, что только что сказал Гарри? — воскликнул он с разочарованием и изумлением.       Кудрявый черноволосый мужчина приподнял бровь, продолжая ухмыляться, и неторопливо отхлебнул огневиски.       — Очень ясно слышал, Лунатик, — ответил он, слегка приподняв уголки рта. — Он сказал не приближаться к ней, держаться от неё подальше и оставить её в покое, — продолжил он, и в его голосе появился намёк, когда он встретился взглядом с Джеймсом.       — Бродяга, я не совсем понимаю, к чему ты ведёшь, — устало вздохнул Джеймс. На его лице можно было увидеть усталость и эмоциональное истощение. Он достал изношенную тряпку и импровизированный пакет со льдом и прижал их к лицу в тщетной попытке унять боль от ушибов.       — Гарри недвусмысленно предупредил тебя держаться подальше от Гермионы, но он не говорил... — лохматый волшебник умолк с озорной улыбкой на губах. Двое других мародёров обменялись нетерпеливыми взглядами, молча призывая Блэка скорее переходить к делу. Внезапно глаза двадцатиоднолетнего парня резко расширились, став похожими на блюдца от изумления.       — О, Мерлин, Бродяга, — Джеймс разразился заразительным восторгом, и с его губ сорвался искренний смех. — Ты абсолютно прав.       — Не мог бы кто-нибудь, пожалуйста, просветить меня, что происходит? — спросил Римус, переводя взгляд с одного друга на другого.       Сириус наклонился вперёд. Его пронзительные серые глаза остановились на Люпине, в их глубине играл озорной огонёк.       — Гарри ни разу не обмолвился ни словом о том, чтобы Гермиона и близко не подходила к Сохатому, — заявил он с редкой нежностью, и мягкая улыбка украсила его черты, когда он обратил своё внимание на Джеймса, человека, которого он считал братом, несмотря на отсутствие общей крови. — Итак, — объявил он, и в его голосе послышалась едва уловимая настойчивость, — именно этого мы и собираемся добиться.       Римус нахмурился, всё ещё пребывая в замешательстве.       — Я не понимаю, как это нам поможет, — признался он.       — Мы поможем Сохатому помириться с Котёнком и сделаем это в репертуаре мародёров, как в старые добрые времена, — объявил Сириус, поднимаясь со своего места и пересекая комнату, чтобы крепко обнять своего лучшего друга.       Поттер, переполненный благодарностью, ответил взаимностью и обхватил ладонями его лицо. Их лбы встретились в момент общего невысказанного понимания. Эмоции переполняли кареглазого волшебника, когда он прошептал:       — Я люблю тебя, брат. Я не знаю, что бы я без тебя делал.       — И что же это за «репертуар мародёров»? — поинтересовался оборотень, прекрасно осведомлённый о потенциально хаотичных последствиях, которые часто сопровождают динамичный дуэт Поттера и Блэка, если их подстрекнуть.       — Создавать неприятности, — в унисон ответили Джеймс и Сириус, и на их лицах появились одинаковые дьявольские ухмылки. ___________________________________________ Примечания: Интересно, что же придумают мародёры))) От автора: Итааааак, события продвигаются. Хотелось бы сказать, что и Джеймс, и Гарри правы. Джеймс имеет полное право скучать по своей Гермионе, как он выразился. По той, которая училась с ним в Хогвартсе и в итоге вышла за него замуж, а не по этой Гермионе (версии Гарри). Он любит её в любом случае, потому что суть в этом, но представьте, как тяжело ему, несмотря на всю свою игривость и беспечность, видеть шестнадцатилетнюю версию своей жены, которая понятия не имеет, кто он такой. И я не виню Гермиону, но Джеймсу тяжело. А у Гарри, как мы знаем, взрывной характер. Он имеет полное право злиться и испытывать боль, потому что его отец обидел его ЛУЧШУЮ ПОДРУГУ. Гарри всегда знал, что Гермиона — его лучший друг, а не мать, поэтому он защищает её и заботится о ней. То, что она оказалась его матерью (даже если она об этом не знает), только подпитывает это стремление к защите, и в глубине души Гарри хочет, чтобы его родители были вместе. Но если выбирать между его лучшей подругой (с одиннадцати лет) и его отцом (который, заметьте, выбрался из портрета лишь недавно), мы знаем, кого бы выбрал Гарри, и я хотела показать это. Он всё ещё мальчик, которому нужны родители, чтобы он мог в какой-то момент вести себя соответственно своему возрасту, а не так, будто на его плечах лежит тяжесть всего мира. Также помните, что Гарри слушал только удивительные истории о своём отце, поэтому у него в разуме сидит его идеализированная версия, а Джеймс несовершенен, и Гарри нелегко это принять, но он справится. Многие из вас могут сказать, что его реакция была непропорциональной и не похожей на реакцию настоящего Гарри, но если вы и правда читали книгу и вспомните ту сцену в кабинете Дамблдора, вы поймёте, почему я так всё расписала.