Часть 11

      Гермиона открывает для себя нечто совершенно новое.       Член во рту — это не только что-то новое, но и восхитительно пьянящее чувство власти, которое он ей дает.       Всякий раз, когда гриффиндорка думала об этом со стороны, ей казалось, что это унизительно — стоять на коленях перед мужчиной, возвышающимся над ней, и чувствовать, что она почти не контролирует происходящее.       Но это совсем не так. Может быть, это потому, что они оба лежат на кровати: Драко на спине, а она — да, на коленях — между его ног. Формально она над ним, и все в ее руках.       Это позволяет ей проявлять определенную исследовательскую натуру, против которой Драко ничуть не возражает.       Вместо того чтобы ставить перед собой цель довести его до оргазма, она чувствует более глубокое стремление просто… доставить ему удовольствие. Она совсем не ожидала этого.        Это дико приятно.       Каждый раз, когда Грейнджер поднимает глаза, в ней вспыхивает это затягивающее чувство. Его взгляд, уже темный и жаждущий, уже требующий и хищный. Он застыл перед ней.       Впервые Гермиона понимает, почему Драко так долго тянул, когда она предложила ему лишить ее девственности. Теперь она знает.       От того, как он наблюдает за ней, по телу пробегают мурашки — новое, противоречивое ощущение. Грейнджер слышит его прерывистое дыхание, звуки, которые он пытается заглушить, его отчаяние.       Она отдается ему. Гермиона делает это, и это дает ей самое невероятное ощущение силы.       Как прилежная ученица, Грейнджер запоминает каждую крошечную реакцию тела Драко. Она проводит языком по головке его члена       — Хорошо, а если провести языком с большим нажимом по нижней стороне? Он стонет. Провести по толстой вене от основания до кончика? Его кулаки сжимают простыни.       Драко, кажется, твердо решил не просить ни о чем конкретном. Кажется, в начале года она просила его показать ей, как прикасаться к нему, но теперь он не дает ей никаких указаний. Ни словесно. Хотя, определить, что ему нравится, достаточно легко, и, возможно, так даже лучше.       Единственное, чего она еще не сделала, — это не взяла его полностью. Гермиона немного опасается этой части. У нее все еще нет других ориентиров, но он толстый.       Вряд ли она сможет принять его до самого основания, но если ей помогут руки, то, она сможет покрыть солидную площадь.       Немного приподнявшись, чтобы создать нужный угол, Грейнджер крепко обхватывает его член рукой и опускается к нему ртом. Вниз, вниз.       Драко издает придушенный стон, и она поднимает взгляд. Обе его руки закрывают лицо. Его грудь вздымается. Гермиона поднимается и снова опускается.       Его член почти пульсирует под ее пальцами. Она крепко вцепилась в него, но ей кажется, что это еще не все.       — О, черт, — стонет он в сжатый кулак, костяшки пальцев побелели, — никогда не думал… никогда бы не спросил… черт возьми…       Малфой переходит на случайные слоги, которые когда-то могли быть словами. Возможно, лингвистическая связь между его мозгом и ртом прервалась.       Гермиона находит эту перспективу приятной и продолжает дальше. Это сложнее.       Она знает, что не может взять его всего, и было бы мазохизмом пытаться, но она достигает определенной точки и начинает ритм.       Ее парень бормочет что-то невнятное, а она никогда не чувствовала себя такой сильной. Это совершенно противоположно тому, как Гермиона умоляла его несколько часов назад, и она внутренне понимает, что хочет сделать это для него (с ним?) снова.       Она почти разочарована, когда его пальцы дико хватаются за её руку, подтягивая её к себе.       — Не могу… это не надолго… не должно… — задыхается он, его глаза полубезумны.       Она видит белки вокруг его черных радужек. Его рот открыт, щеки раскраснелись, а он смотрит на нее, как на богиню. Как будто он никогда в жизни не видел ничего подобного ей, мифическое существо, наделенное силой.       Если раньше Драко не хотел запереть ее в своей комнате, то теперь может. Эта язвительная мысль не лишена юмора, но в ее жилах бурлит чувство вины. Она заставила его так выглядеть и так говорить.       Она заставила.       Без лишних слов она перекидывает через него ногу и опускается прямо на него, как и хотела пятнадцать минут назад.       Малфой снова застонал, и если бы она не знала, то подумала бы, что ему больно. Все еще наслаждаясь его реакцией на ее действия, Гермиона милостиво решает уделить ему минуту и замирает.       Это по-своему хорошо.        Он дергается как сумасшедший, его бедра двигаются от тяжелого дыхания. Она позволяет себе просто… чувствовать.       Гермиона вспоминает, как он впервые полностью вошел в нее и как это казалось невозможным. Не осталось места, чтобы вместить его. Она обожает это так сильно, что трудно определить, и раскачивается взад-вперед, позволяя ему оставаться в ней, глубоким и твердым.       Боги, как же это хорошо.       Грейнджер наклоняется вперед, прижимаясь клитором к его тазу, и вот уже восхитительный импульс, от которого некуда деться. Ее внутренние мышцы зажаты в ловушке. Драко старательно произносит ругательства, а она начинает медленно и ритмично двигаться.       Что-то в погоне за собственным удовольствием, да еще и используя его для этого, неожиданно возбуждает. Бедра Драко поднимаются вверх, и Гермиона кладет руку ему на грудь, в самый центр шрамов.       — Не двигайся.       Его глаза снова темнеют, когда он наблюдает за ней, и она тоже находит его внимание возбуждающим. Его взгляд перескакивает с ее лица на грудь и обратно, затем вниз, туда, где между ее ног его член.       Гермиона с ужасом понимает, что она близко — очень близко. Ее рот приоткрывается, и она снова насаживается на его член, испытывая восхитительное трение.       — Не двигайся, — повторяет она, почти умоляя, хотя Драко и не двигается.       — Сделай это, — подначивает ее Малфой с подушки, — я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Ты чувствуешь себя потрясающе, так чертовски хорошо. Такая мокрая, только для меня. Дай мне почувствовать это, моя идеальная девочка.       Упираясь обеими руками в его грудь, она начинает двигаться, не отрываясь от его члена.        Он так глубоко в ней.       Грейнджер так сжимает его, что не знает, сможет ли пошевелиться, чтобы войти и выйти. Еще одно движение клитором по его тазовой кости, и ей уже не нужны похвалы, льющиеся с его губ. Она кончает, пошатываясь от последнего движения.       Гермиона сжимает и раскачивает его бедра, практически складываясь пополам на нем. Волны обрушиваются на нее, и зрение затуманивается.       Руки Драко уже поднялись, пальцы впиваются в ее бедра, и он не в силах сдержаться от толчка. Малфой задевает самую глубокую точку внутри, и она вскрикивает.       Он переходит в сидячее положение и хватает ее, придерживая руками за спину, пока она рассыпается на миллион кусочков. Ее лицо утопает в его шее, и Драко задыхается от ее волос, а когда Гермиона спускается вниз, то чувствует толчки его члена, когда он кончает.       Малфой заполняет ее полностью. Ему некуда деться, и она чувствует, как его сперма стекает по ним обоим. Он поворачивает их и осторожно укладывает ее, потную и задыхающуюся.        Драко не выдерживает — почему-то Гермиона задается вопросом, был бы он таким, если бы она кончила ему в рот, — и откидывается назад, чтобы посмотреть на нее. Он раздвигает ее ноги и смотрит на их смесь жидкостей — его глаза чёрные от желания.       Малфой проводит одним пальцем по ее промежности, слегка касаясь клитора, и Гермиона снова сжимается. Драко вдыхает и делает это снова, размазывая себя по ее половым губам, и ухмыляется, когда она не может остановить быстрое движение против его руки, гонясь за ощущениями.       — Великолепно. Ты совершенная, — пробормотал он, впитывая ощущения, — между этих идеальных ножек, и все это для меня.       Гермиона понемногу привыкает к этому, все больше и больше. Все еще затуманенная, она направляет руку в направлении его полуопущенного члена и говорит:       — Пока это все для меня.       — Ты знаешь, что это так, — он наклоняется и целует ее в губы.       Боги, она могла бы делать это всю ночь.       Гермиона даже не думает, что уже начался следующий день, и тянет его вниз, чтобы поцеловать еще раз. Она с удовольствием провела бы с ним целую ночь, катаясь по кровати, путаясь в простынях ртом, руками, губами и языками.       Он отстраняется только для того, чтобы коснуться пальцем одной из ее новых сережек.       — Ты их надела.       — Надела, когда с нетерпением ждала, когда ты перестанешь дремать и трахнешь меня.       — На самом деле я этого не делал, — заметил он с озорным блеском в глазах, — я думаю, это ты трахнула меня.       С этим трудно спорить, и она краснеет. Его рука касается ее щеки.       — Мне понравилось, — шепчет он ей на ухо, покусывая мочку уха, — ты можешь кончать на меня в любое время, когда захочешь. Но мне интересно, сколько раз ты кончала с тех пор, как мы были здесь в последний раз?       — Я пыталась несколько раз, — признается она, все еще яростно краснея, — но это не то же самое.       На его лице снова появился хищный взгляд, темный и голодный.       — Для меня это тоже не одно и то же. Ничто не может сравниться с тобой.

***

      Они целуются не меньше часа и в конце концов снова трахаются — кто кого трахает, еще можно спорить — и к тому времени, когда они засыпают, это больше похоже на потерю сознания от изнеможения.       Когда Гермиона просыпается, Драко лежит на боку и смотрит на нее. Его рука засунута под подушку, чтобы приподнять голову, а другой он снова дотрагивается до одной из сережек.       — Как ты догадался проследить за мной вчера? — шепчет она.       Он закатывает глаза.       — Пэнси сказала правду. Я следую за тобой всегда, когда мне это удается. Но мне следовало быть ближе.        Вокруг было мало людей, чтобы слиться с толпой, поэтому я держался на расстоянии, как обычно, в основном ожидая, когда ты закончишь.       Я ждал когда ты выйдешь из их башни, и подумал, что мы могли бы пройтись вместе — во всяком случае, часть пути.        Я уловил, как ты начала повышать голос из-за угла, но больше ты ничего не сказала, и я ждал, пока не услышал, как ты крикнула ему, чтобы он тебя отпустил.       — Я рада, что ты это сделал.       — Я тоже, конечно, но мне не следовало находиться так далеко.       — Ты не сможешь защитить меня от всего, Драко.       Он берет ее руку и целует центр ее ладони с легкой нежностью.       — Но я могу попытаться.        Он могущественный. Драко сможет уберечь тебя…

***

      Ночью ее сны становятся тревожными.       Она в огромном поле, сильный ветер треплет заросли травы, касаясь ее бёдер и предплечий. Вышла луна, но она совсем маленькая. Это место кажется зловещим, как будто к ней крадутся угрожающие существа, спрятанные в камышах. Гермиона здесь не одна, но это не успокаивает.       Гарри, перекрикивая ветер, держит в воздухе меч Гриффиндора, лезвие которого поблескивает в слабом свете. Из головы Рона течет кровь, и он прижимает руку к груди. Гарри направляет меч на Гермиону, жестикулируя в ярости. Когда она смотрит направо, то видит Драко.       Малфой держит что-то размытое, что-то, что она не может определить, но в странной манере снов она знает, что это крестраж.       Внезапно Драко оказывается далеко, а она — между всеми тремя волшебниками, все кричат и спорят. Мир кружится вокруг нее, от Гарри к Рону, к Драко и обратно, и Гермиона дезориентирована, кружится и кружится.       — Мы должны их выследить! — в ярости кричит Гарри.       Что он имеет в виду? Или кого? Выследить кого?       — Мы же говорили тебе, — выплевывает ей в лицо Рон, без предупреждения оказываясь с ней нос к носу. Она вздрагивает, чувствуя, как его плевок попадает ей на лоб, — мы же говорили тебе, Миона. Мы говорили тебе!       Она смотрит на Драко.       Почему он это позволяет? Он должен был защищать ее. Он должен был стоять между ней и тем, кто так с ней разговаривает.       Малфой поднимает руку с поднятым предметом.       — Вы никогда не получите его. Никто из вас не сможет его найти. Вы потеряете…       Потеряете…       Потеряешь…       Потеря…       Потерять…       Слово, повторенное в ее сознании, начинает звучать фальшиво. Ненастоящее, придуманное. Оно отдается эхом, окружая ее и становясь все громче, пока гриффиндорка не оказывается скрюченной на земле. Зажав уши руками, она зарывается в опасные травы, и странное слово теряется в ее криках.

***

      Гермиона рывком просыпается, тяжело дыша и обливаясь потом. Она чувствует руки крепко обхватывающие ее, и едва не вскрикивает, прежде чем вспоминает, где находится. Сильные, мощные руки того, кто может ее защитить.       Сердцебиение медленно приходит в норму, но Грейнджер понимает, что проснулась уже окончательно.       Все в порядке.       Она позволяет себе регулярно вдыхать и выдыхать, чувствуя, как широкая грудь Драко прижимается к ее спине. Они лежат на правом боку, свернувшись калачиком, в основном под одеялом. То, что они не успели сбросить с кровати, спуталось вокруг их переплетенных лодыжек.       Гермиона видит зарождающийся рассвет, пробивающийся сквозь окно. На краткий миг она задумывается:       Каково это — просыпаться вот так каждый день? Так делают люди по всему миру. Что, если бы не было предстоящей войны, не было бы превосходства крови? Может ли это быть ее жизнью?       Ровные выдохи Драко треплют ее волосы.       Она не хочет, чтобы солнце вставало, не хочет уходить отсюда и возвращаться к урокам и общежитию. Вернуться к Тео, сидящему рядом с ней и спокойно относящемуся ко всему происходящему.        Гермиона хочет оставаться здесь, в этом маленьком пузыре, так долго, как только позволит мир.       Но скоро ей понадобится туалет. Она старается не извиваться, но дискомфорт становится все более заметным по мере того, как в комнату проникает все больше света.       Стараясь не потревожить Драко, ведьма осторожно приподнимает его руку, чтобы вывернуться из-под него. Он тяжелый, наваливается на нее почти мертвым сном, и она двумя руками удерживает его, пока отползает в сторону.       И тут Гермиона видит ее.       Сначала ее мозг отказывается воспринимать это.        Этого не может быть, это должна быть тень, что-то, что угодно, только не то, о чем говорят ее глаза.       Но даже не видя всего, она не сомневается.       Черная змея извивается внутри и снаружи черепа, гротескная и ужасная. Она уродует его алебастровую кожу куда больше, чем серебристые выемки на туловище. По сравнению с меткой они выглядят как статный мрамор, как будто его грудь должна была быть высечена именно так. А метка — это отвратительно и неестественно, это знак убийцы.       Сердце полностью остановилось, и Гермиона задается вопросом, как она может быть жива без сердцебиения, без дыхания. В этом нет никакого смысла. Это так же бессмысленно, как и метка на предплечье Драко.       Потребность в туалете исчезла. Ничто не имеет значения, кроме этого знака, Темной метки в сантиметрах от ее лица.        Как она могла это пропустить? Как она это пропустила?       Должно быть, Драко зачаровал ее, думает она, чувствуя подступающую тошноту.       Он забыл наложить заклинание ночью. Она вытрахала из него все мысли, и разве не жжет теперь эта горькая мысль? А что с ней? Куда делся ее разум?       Темная метка смотрит ей в лицо, и Гермиона ненавидит ее.       Она словно издевается над ней, и Грейнджер хочется оказаться как можно дальше отсюда, но она не желает будить Малфоя, пока не знает, что сказать ему. Ее мысли мечутся в беспорядке, разбрасывая все на своем пути.       Короткое, встревоженное выражение лица Тео, когда Драко вышел из туалета в Трех метлах с обнаженными руками. Позже он почти смеялся над этим в библиотеке, как ни в чем не бывало.       — Боже, я не мог поверить, что он сегодня засучил рукава. Я думал, он сошел с ума.       Пэнси у озера.       — Драко силен. Я не имею в виду его магию. Я говорю о нем самом. Я имею в виду, ну ты знаешь, — она сделала акцент на «ты», как будто все они разделяли один и тот же секрет.       Даже Нарцисса в больничном крыле.       — Ты больше не ребенок. Я бы хотела, чтобы ты им был, но это не так, не с тех пор…       С каких пор? С тех пор, как он принял эту чертову Темную метку?       Гермиона чувствует себя так глупо! Неважно, сколько Драко держал рубашку на себе, но те несколько раз, когда она видела его руку без метки, приводили ее мозг к полной уверенности, что ее там быть не может.       Сколько бы очевидных улик ни било ее по голове, она отказывалась принимать их во внимание. Она словно провела четкую линию через все возможные варианты, отвергая все доказательства.       Гермиона никогда не думала о чарах гламура. Это никогда не приходило ей в голову. Как она могла быть такой глупой?       Ее грудь, отказывалась принимать воздух в нужном темпе (или вообще), все это кажется слишком. Тесно. Переполненно. Больше ничего не помещается, вдохнуть не получается.       Может, ей просто… уйти?       Нет. Нет, они… они должны поговорить.       Гермиона не может просто уйти, оставить его в недоумении, почему она ушла, оставить его думать, что его секрет все еще в безопасности.       Так ли это?       Вот же дерьмо!       Ей нужно подумать. Она не может размышлять смотря на это черное клеймо на его руке, прямо перед ее носом. Оно словно вгрызлось в его кожу, так что, закрыв глаза, Гермиона почувствовала бы запах обугленной плоти.       Оно так близко к ее лицу, что ей придется зажмурить глаза, чтобы сфокусировать его, но она не хочет этого делать. От этого ее начинает тошнить.       Черт, черт, черт.       Гермиона усилием воли приводит свои мысли в порядок, даже чувствуя головокружение.       Это недостаток кислорода, паника или и то, и другое?       У него чертова Темная метка.       Гарри и Рон были правы с самого начала, и это очень близкое второе место в графе непереносимости, которую она сейчас испытывает. Гермиона не признает своей неправоты.       Во-первых, она почти никогда не ошибается, а во-вторых, об остальном надежно заботится ее гордость.       Как она могла так ошибиться? Как?!       Как он мог это провернуть? Малфой, которого она знала с пятого курса… хороший лжец. Теперь она снова видит его.       Инквизиторский дружина Амбридж, пытающаяся поймать отряд Дамблдора… его попытки стать именно тем, кто их уничтожит. Насмешки, стремление подняться на вершину.       Но это не тот волшебник, которого она знает с этого года. Даже не с первого семестра, до того, как они начали это… это… что бы это ни было.       — Твой.       — Я твоя. Драко, я…       Слезы наворачиваются на глаза, и она засовывает кулак между зубами, чтобы заглушить любой звук.       На ней серьги, которые он подарил ей, золотые серьги в паре с золотым кулоном. Гермиона уверена, что это куплено на кровавые деньги.       Как она может их носить?       Она не может.       Внезапно Гермиона просто не может. Ни на секунду. Она не может допустить, чтобы его рука тяжело свисала через ее тело, чтобы черное клеймо Темного Лорда почти касалось ее подбородка, когда он сжимает ее в своих довольных снах.       Не желая больше оставаться незаметной, Грейнджер спрыгивает с кровати и садится на пол, прислонившись спиной к стене. Подтянув колени к груди, обнаженная, такая открытая и уязвимая, Гермиона посылает невербальное заклинание в поисках одежды, когда Драко сонно открывает глаза.       — Что происходит? Что ты делаешь? — сон покидает его голос, когда он принимает ее позу, — что случилось?       Палочка в ее руке, прислоненная к бедру, лежит на каменном полу у дальнего бока. Она натягивает на себя одежду, часть за частью, не сводя глаз с его растерянной фигуры на кровати.       Гермиона отказывается отвечать. Она не знает, сможет ли говорить, не уверена в себе.       Вместо этого Грейнджер позволяет своим глазам управлять общением. Она изо всех сил старается сохранить в них твердость и решительность, но они все равно блестят от слез. Они расплываются, когда она смотрит на Драко, ожидая.       Ждет.       Все тело Драко обвисает, сдуваясь, как проколотый воздушный шар, без единого вздоха.       Его отвратительное предплечье коротко вздымается и опускается, а правая рука без комментариев прикрывает метку. Губы белеют, когда рот сжимается, прижимая их друг к другу. Холодные серые глаза окидывают ее взглядом и устремляются вдаль в поисках отвлечения.       Он не может выдержать ее взгляд и не хочет этого говорить.       Гермиона тоже не хочет говорить.       — Как ты мог? — наконец шепчет она, и ее голос срывается на середине.       — Это мило, что ты думаешь, будто он даёт какой-либо выбор, — от кислоты в этих словах у нее перехватывает дыхание. Это тот самый тон, который ассоциируется у нее со школьным хулиганом, тот, что был еще год назад, — значит, ты вот так вот просто уходишь, да?       Его тон противоречит беззаботности заявления. Его челюсть застыла на месте, а глаза, стальные и настороженные, устремлены на дверь.       Ей следует поступить именно так, но она не хочет уходить, не дав ему… что? Без того, чтобы дать ему возможность рационализировать это? Привести оправдания?       Еще одна глупость с ее стороны.       Эта метка необратима.       Гермиона поднимается на ноги и без лишних проволочек (рационализации и оправданий для нее, похоже, тоже) направляется к двери. Она почти достигает ее, когда та исчезает.       — Какого черта, Малфой?! Что ты только что сделал? — сердце пускается в пляс, адреналин выплескивается на кончики пальцев. Она не может уйти! Он убрал дверь, и она не может уйти, — ты не можешь держать меня здесь!       — Ты даже не представляешь, что я могу сделать — что я сделаю. Я сделаю — я сделаю все, — в его голосе нет ни капли страха, но это те же слова, что он произнес после того, как заколдовал Терри.       Гермиона не хочет, чтобы это ее поколебало. Драко, безусловно, способен быть опасным, но здесь она не испугается и не даст ему возможности встретиться с ее страхом лицом к лицу.       Несмотря на то, что адреналин зашкаливает, а сердце бешено колотится, она не посмотрит в его сторону. Сжав руки в кулаки, Гермиона почувствовала, как затрепетала ее магия, и собрала ее.        Она тоже в этой комнате. Она должна подчиняться и ей.       Но не подчиняется, к ее растущему разочарованию. Гермиона оборачивается к нему, готовая кричать и вопить, но замирает на месте, увидев его.       Драко стоит на коленях на кровати, склонившись вперед и положив голову на руки. Его тело слегка покачивается, а волосы он держит так крепко, что может их вырвать.       — Не уходи. Не уходи.       — Я не могу, — ледяным тоном отвечает она, — ты убрал дверь!       — Я не хотел, — в его голосе слышится отчаяние, дрожащее и приглушенное, — я не хотел… Я просто не мог позволить тебе уйти вот так. Комната сделала все остальное.       — Ну, теперь никто из нас не может уйти, так что верни все на место.       — Ты пройдешь через нее и больше никогда со мной не заговоришь.       — Почему я должна с тобой разговаривать?! — закричала Гермиона, вскидывая руки вверх. — ты чертов Пожиратель смерти, Малфой!       Он снова опускает лицо в руки и говорит едва слышным шепотом.       — Драко. Драко. Я нет. Я не…       — Это гребаная Темная метка! Как ты ее определяешь?       — … это клеймо. И я знаю… знаю, что большинство людей думают, что это одно и то же, но я не такой, как они. Я не верю в то, во что верят они. Больше не верю. Как я могу?       — Да, как ты можешь?! — кричит она на него, и слезы наконец-то вырываются наружу.       — Как ты думаешь, какой у меня был выбор? — рычит он в ответ, выглядя полубезумным.       Она не знает. Объективно Гермиона знает, что Драко даже не достиг совершеннолетия, что это должно было быть подкреплено родителями, и она помнит, как Нарцисса была недовольна Люциусом. Но гордость не позволяет ей отступить, и она сама себя корит за глупость.       — Я не хотела этого, — шепчет она, в основном самой себе, — они все говорили мне, снова и снова. Они говорили, что ты такой. И я каждый раз защищала тебя, даже раньше… до всего этого.       — Кто говорил? — Драко усмехается, глаза красные и дикие, — драгоценный Поттер, который вскрыл меня в гребаном туалете? Поттер, который…       — Да, Гарри, — мягко отвечает она, — и Рон. Гарри весь год был убежден, что ты должен заменить своего отца, раз уж он в Азкабане. Что на тебя возложены его обязанности, его…       задание       Ее кровь снова леденеет, и она оглядывается через плечо. Двери нет.       Потрепанный парень на кровати стал выглядеть немного более обнадеженным, что, несмотря на то, что этот обмен мнениями никак нельзя назвать дружеским, он хотя бы состоялся.       Гермиона не чувствует надежды. Она не знает, что делать. Ей нужно время, чтобы подумать. Она знает, что не побежит сразу к Гарри и Рону, признавая, что была не права.       Она скорее бросится в озеро. Но как и во всем остальном, она чувствует себя застрявшей, зажатой между тесными стенами невозможности.       Двери нет.       — Черт возьми, Драко! Выпусти меня! Мы оба не можем отсутствовать на уроках сегодня утром, и ты это знаешь!       Это обычная логика, привнесенная извне, и, кажется, она попадает в точку. Малфой проводит рукой по губам. Другая плотно прижата к центру груди, отчего кажется, что серебристые дорожки вырываются из нее, как детонирующая звезда.       Он, похоже, пытается восстановить дыхание и говорит с трудом.       — Мы можем поговорить об этом позже?       Она уже готова крикнуть что-то еще, что-то о том, зачем ей это нужно, какой в этом может быть смысл, и как это вообще может быть полезно?       Но это не заставит дверь вернуться. Его могущественная магия берет верх над всем остальным, повелевая комнатой из страха, что она уйдет навсегда.       И им действительно нужно поговорить об этом подробнее, причем позже — после того, как у нее будет время подумать. Следующие слова, вырвавшиеся из ее уст, удивляют ее, тем более что они действительно работают.       — Мне нужно поговорить с Тео.       На его лице появляется множество выражений. Обида, ревность, страх, признание. Согласие. Он отрывисто кивает. Драко не смотрит ей в глаза, но через мгновение дверь снова появляется.       Гермиона не успевает и глазом моргнуть, как в последнюю секунду успевает схватить с пола мантию-невидимку. Она накидывает ее на себя и устремляется к гриффиндорской башне.       В своей голове она не отвлекается на обычные вещи. Она и так рискует опоздать на урок. Ей нужно принять душ и переодеться, взять учебники и сумку. Делать обычные вещи, как обычная студентка. Прибегнуть к привычным действиям, пока она думает, что делать дальше.       Лишь позже Гермиона понимает, что ожерелье все еще на ней. И серьги.