Часть 17

      Позже, уютно устроившись в своей постели, Гриффиндорка размышляла о том, как легко было наложить чары памяти.       Она сказала Рону, что в тот вечер ничего не произошло, кроме того, что они с Лавандой расстались, и то по обоюдному согласию. Она посоветовала ему принять душ (в своём туманном состоянии он не обратил внимания на мокрую от пота одежду и волосы, и Гермиона посчитала, что сделала ему одолжение, дав такое указание) и лечь спать.       Выражение мгновенного спокойствия, охватившее его, оправдало все усилия. Грейнджер не была до конца уверена, что поступает правильно.       Имела ли она право так вмешиваться в его память?       Но он был так унижен и так несчастен. Было очевидно, что это сделало бы их отношения неловкими и ужасными, и Гарри никогда бы этого не понял. Гермиона не смогла бы ничего объяснить, и она сомневалась, что Рон смог бы.       Вместо этого Грейнджер отправила его наверх со спокойным выражением лица. Возможно, немного ошарашенным, но довольным. С облегчением. И, несомненно, утешенным тем, что его девушка рассталась с ним без лишнего шума. Иногда не бывает идеального выхода из плохой ситуации. Иногда нужно просто… смягчить ущерб.       Гермиона хотела бы, чтобы ей тоже стерли память, но она предпочла бы, чтобы кто-то другой не копался в ее голове. Она просто засунет эти воспоминания так далеко, как только сможет.       В иерархии ужасно неприятных воспоминаний это окажется в самом низу, в канаве убогости. Она даже не может придумать, с чем сравнить это воспоминание. Ничто другое даже близко не подходит.

***

      Поведение Рона за завтраком подтверждает ее действия. Ей остается вести себя естественно, и Гермиона старается изо всех сил. Она накладывает себе в тарелку яичницу, тянется за перцем (который забирает Невилл) и делает вид, что это просто очередное будничное утро перед Арифмантикой.       Видеть Рона сейчас, в отличие от предыдущей ночи, просто непривычно, и она долго наблюдает за ним краем глаза.       Уизли сидит рядом с Гарри на скамейке, его галстук криво затянут и немного расслаблен, а на манжете рубашки небольшое пятно. Волосы Рона не уступают волосам лучшего друга по беспорядку и длине, хотя у Рона они немного волнистые, а у Гарри — прямые. Он накладывает себе в тарелку столько еды, что она превращается в небольшую гору, перемешанную между собой.       Если Гермиона сможет навалить на себя достаточно обычных образов Рона, то наверняка сможет заглушить вчерашний вечер.       Это Рон, а не несчастный волшебник, запертый в чулане для метел возле кабинета Рун, который сегодня днем вызовет целый ряд других неприятных и нежелательных воспоминаний. Она проходит мимо этой штуки дважды в неделю. Но все по порядку.       Вот её друг Рональд Уизли. Он шутит с Гарри, счастливее его она не видела уже давно. Поттер тоже застигнут врасплох, но рад появлению своего веселого лучшего друга. Очевидно, скука в отношениях с Лавандой тяготила его гораздо больше, чем кто-либо, даже он сам.       Лаванда продолжает бросать на него странные взгляды со своего места рядом с Парвати и Дином, несомненно, ошеломленная тем, что на их стороне стола царит нормальная обстановка.       Гермиона быстро, почти с сожалением качает головой, как бы говоря: не беспокойся об этом.       Гарри и Рон встают, чтобы уйти, и Рон радушно наклоняет голову к Лаванде.       — Привет, Лав, — небрежно роняет он, проходя мимо. У Браун отпадает челюсть, и Парвати подталкивает ее локтем, когда Рон уже далеко отходит от нее.       — Я думала, вы расстались.       — Мы… — Лаванда начинает одновременно с Гермионой.       — Да, расстались, но Рон сказал, что очень хочет не допустить ничего неловкого. Мне кажется, он очень старается, — объясняет она, многозначительно глядя на Браун.       Рон, конечно, ничего такого не говорил, но небольшая ложь поможет сгладить ситуацию.       Парвати, конечно, верит ей на слово.       Поднявшись вместе с последними оставшимися, чтобы взять школьные сумки для первых уроков, Лаванда отводит Гермиону в сторону. Она ждет, пока Парвати зайдет в туалет.       — Что это было?       — Я заставила его забыть. Ты бы видела его, когда он вернулся в гостиную. Это был ужас.       Лаванда прикрывает рот рукой, и Гермиона не может понять, шокирована она или забавляется.       — Все, что я ему сказала, это то, что ничего не произошло, кроме того, что вы двое решили разойтись полюбовно. Вот и все. Потом я отправила его в постель. Так что теперь это останется только между нами.       — Гермиона, ты великолепна, — промурлыкала Лаванда, прислонившись к стене.       Временами с этим трудно поспорить. По правде говоря, она немного опасалась, что остатки раздражения Браун и её желание поставить Рона в неловкое положение просочились в это утро, и очень рада, что это не так.       Лаванда так же, как и Рон, рада, что всё закончилось благополучно, и Гермиона хотела бы, чтобы все щекотливые ситуации разрешались так же просто, как эта.

***

      Но ситуация не совсем разрешилась. Джинни заманивает ее в ловушку.       — Что, черт возьми, происходит с моим братом? Почему он такой бодрый? Неужели кто-то наложил на него ободряющие чары посреди урока? Я, конечно, не могу их винить, но мне нужны подробности. Кто и почему?       Гермиона фыркнула, едва успев проглотить суп. Иногда неудобно, что лучшее время для болтовни в дневные часы — это время приема пищи.       И боги, это почти невыносимо, как сильно она хочет рассказать Джинни. Да кому угодно. Чем больше Гермиона отдаляется от этого, тем более нелепым это становится, а абсурд этого напрашивается на то, чтобы ею поделиться.       Но она не хочет этого делать, и не только потому, что Джинни — сестра Рона. У Гермионы нет сиблингов, но она не может представить, что знает о них нечто подобное.       Даже если бы это был не Рон, а какой-нибудь незнакомый студент, которому Гермиона случайно… помогла, она бы все равно ничего не сказала.        Это одна из тех ситуаций, когда Гермиона на её месте умерла бы от смущения. Грейнджер думает, что глубокое и отчаянное желание исчезнуть привело бы к тому, что она растаяла бы в луже кашеобразной мантии на полу, как Злая Колдунья в «Волшебнике страны Оз».        Ей приходится отбросить скрытую смешливость и упорно хранить тайну в себе.       — Ах, нет, — это все, что ей удается, и Джинни (по вполне понятным причинам) не верит в это. Гермиона тоже.       Она начинает снова, с большим рвением. Уверенность — лучший продавец лжи.       — Нет, но они с Лавандой окончательно разошлись. Я думаю, он просто чувствует прилив сил и новую жизнь, полную надежд и процветания.       Джинни смотрит на нее, дважды моргает и начинает смеяться. Сначала немного, потом все сильнее и сильнее, пока Гермиона не может не присоединиться. Даже если она не может объяснить подруге, почему это так смешно, она хотя бы может немного выпустить это наружу.       Наконец, вернув себе видимость серьезности, Джинни заговорила.       — Интересно, сделает ли это его более или менее благосклонным к нам с Гарри?       Гермиона вздрагивает.       — Разве Рон не отошел в сторону?       Подруга удивляет ее тем, что становится суетливой и немного застенчивой. Это невероятно странно для самоуверенной Джинни.       — Это… хорошо, — бормочет она, ковыряя кутикулу, — он мне нравится.       — Ну, я знаю это. И не важно, что ты была не достаточно мила, чтобы не давить на меня по поводу… моего. Я не буду тебя преследовать.       — Просто я чувствую себя… иначе, чем с Майклом или Дином. В Гарри есть какая-то серьезность.       Это хороший способ описать его.        Год за годом Гарри становится все серьезнее, взрослее. В этом году это особенно заметно, и, очевидно, это не ограничивается школьной работой или планированием потенциального (но, похоже, и неминуемого) противостояние Волдеморту.        Это касается и некой Джиневры Уизли. Гермиона считает, что он, вероятно, серьезно относится к ней, но все начинает происходить одновременно, и это довольно много.       — Но я не могу понять, чего он хочет, — продолжает Джинни, не обращая внимания на внутренние терзания Гермионы, — я знаю, что это не просто случайность. Во всяком случае, я так не думала. Но он точно, не просто пытается залезть ко мне в трусики. Это сбивает с толку, потому что в то же время он, кажется, пытается держать меня на расстоянии. Как будто он знает что-то, чего не знаю я.       Джинни слегка встряхнулась и издала небольшой, недоверчивый смешок.       — Это звучит абсурдно. Не слушай меня. Я просто все переосмысливаю. Я слишком долго этого хотела.       Гермиона одновременно и хочет знать больше, и не хочет, но в конце концов сдается. Джинни была рядом с ней во время всей этой истории с Драко, и дать ей возможность поболтать, если она захочет, меньшее, что она может сделать.       — Он ведь, по крайней мере, целовал с тебя, верно?       — О, да! — зеленые глаза Джинни сверкают энтузиазмом, — но он относится ко мне так, будто я вот-вот разобьюсь. Он такой… такой нерешительный…       Джинни — полная противоположность тому, что можно сломать, и Гермиона знает, что Гарри это известно. Его нерешительность, скорее всего, вызвана тем, что чувствует она сама: что-то важное должно произойти, и никто из них не знает, что, или как, или когда.       Она пытается успокоить подругу с другой (и тоже верной) стороны.       — Ну, если честно, я не знаю, сколько у него опыта в таких делах. Не то чтобы мы втроем сидели и болтали об этом, но я не слышала ничего особенного, кроме того, что он встречался с Джоу несколько недель в прошлом году.       Джинни скривила лицо, отбросив кутикулу, пока та не набрала бусинку крови.       — Рано или поздно я заставлю его расслабиться. Думаю, он слишком осторожничает, потому что я сестра Рона или еще какая-нибудь ерунда. Хватит о Гарри. Как дела с… Тео?       Она так драматично произносит это имя, что Гермиона не может не усмехнуться. Она также старается не углубляться в психику Гарри, которая, как она уверена, гораздо больше связана с предстоящей войной, чем с Роном.       — Тео великолепен. Просто мечта.       Это… неправда. Произошло довольно сильное эмоциональное потрясение, и она не может поделиться об этом с Джинни ни словом.        Грейнджер не может сказать, что эта мысль никогда не приходила ей в голову. Она уверена, что Джинни сохранила бы при себе тайну о Тёмной метке Драко и, возможно, даже о фиаско с исчезательным шкафом, если бы Гермиона решилась зайти так далеко.       Но Гарри держит Джинни в стороне. Она ничего не знает ни о крестражах, ни об остальном. Наверное, он считает, что это важно, и не Гермионе нарушать это. Это было бы опасно для младшей сестры Рона (которая тоже не достигла совершеннолетия) и раскрыло бы секреты, которые он решил от нее скрыть.       Поэтому у Гермионы появляется еще один друг, которому она может рассказать… немного.       Вместо того чтобы сосредоточиться на том, как угнетает эта мысль, сейчас открывается другая возможность. Хотя Гермиона обожает мысль о том, что Джинни и Гарри вместе, она также чувствует навязчивое желание рассказать несколько честных истин.       — Знаешь, мы много общаемся с Пэнси и Драко, а также с Блейзом Забини.       Джинни вежливо приподнимает брови.       — О? И как они?       — Началось все ужасно неловко, с нашего маленького фальшивого квартета. Я имею в виду, действительно, иногда я была бы рада получить по голове. Но стало намного лучше. Теперь это кажется почти нормальным, как будто мы могли делать это все время. Они не так уж плохи и совсем не такие, какими мы их себе представляли.       Гермиона понимает, что чуть не перегнула палку. Джинни начинает защищаться и складывает руки на груди.       — Я не хочу спорить об этом. Я же сказала, что мы больше не будем об этом говорить. Но мне нужно, чтобы ты помнила, как ужасно Малфои относятся к моей семье. Люциус Малфой — воплощение зла, и тебе не удастся убедить меня в обратном.       — Я и не пытаюсь, клянусь. Но Тео и Блейз застали меня врасплох, и я подумала, что могу оказать ответную услугу, немного очернив их репутацию приверженцев крови. Ни один из них не похож на фанатика, которыми является большая часть Слизерина. Они вели себя по отношению ко мне более чем достойно. Очевидно, что Драко и Тео были такими, но Блейз тоже, и я чувствую, что люди должны знать об этом. Вот и все.       Джинни жует кусок хлеба, погрузившись в раздумья. Он немного жестковат для нормального хлеба, если не использовать его для супа, и она хрустит корочкой.       — Я буду иметь это в виду. Ты хочешь сказать, что я не должна быть начеку, чтобы уколоть их за то, что они однажды столкнутся с Гарри посреди коридора, верно?       — Верно. Некоторых других, конечно. То есть, конечно, не стоит терять бдительность. Постоянная бдительность и все такое.       Изо рта Джинни вырывается гигантское фырканье, унося с собой изрядный кусок пережеванного хлеба.       — Прекрати, — задыхается она.

***

      Драко удивляется, куда, черт возьми, делось время. Он так отчаянно пытается проскочить через каждую встречу, не связанную с Гермионой, лишь бы добраться до единственного хорошего, что есть в его жизни. В результате каждый день пролетает мимо, словно пигмей Пуфф, питающийся исключительно сахарными перьями.       По мере того как фальшь с Пэнси и Тео становилась все более укоренившейся, а школа, кажется, уже и привыкла к их совместному времяпровождению, он смог видеть ее больше. Эти периодические кражи моментов не заставили себя ждать. Драко кажется, что в это время он сходит с ума.       Он знает, чего она ждет от него дальше: рассказать Дамблдору о шкафах. Драко понимает, к чему Гермиона клонит. Естественно, это было ее первым побуждением. Но ему трудно примириться с опасностью.       В то время как Тео, предположительно, встречается с Гермионой в библиотеке, Драко и Пэнси совершают очевидный романтический поход в ванную префекта.       Большую часть времени они занимаются в ней, хотя Пэнси совсем не против того, чтобы относиться к ней как к своему личному спа-салону. Это несколько раздражает Малфоя, поскольку из-за этого пергамент становится морщинистым и влажным. В итоге он бросает все свои полусерьезные занятия и посвящает себя калистенике. Драко скучает по привычке заниматься спортом в команде по квиддичу. Постоянные упражнения были отличным способом избавления от стресса, особенно когда их заставляли делать во время тренировок, а он все равно не хотел этого делать. Его отвращение к этому занятию очень хорошо передавалось.       — Они сегодня встречаются? — спросил он наугад, прервав их тщательно поддерживаемое молчание. Пэнси выглядит раздраженной тем, что Драко нарушил их негласные правила.       — Не думаю.       Это не помогает, несомненно, с умыслом. Драко вздыхает и все равно продолжает, отрывая кусочек пергамента и беря перо. Влажность в ванной — «Милый Салазар, Пэнс, может, здесь не такая сауна?» — заставляет пергамент загибаться по краям, а чернила растекаться и жиреть на странице, но текст вполне читаем. Малфой складывает ее в требуемый бумажный самолетик (его острые складки не так четки, как должны быть) и пускает его в полет. Очевидно, он нарушает молчание, приглашая Пэнси внести свой вклад. Драко полагает, что это справедливый поворот событий, но ему это не очень нравится. Еще меньше ему нравится тема.       — Вы двое ведь не забываете пользоваться контрацепцией, верно?       — Какого черта ты об этом заговорила? Да. Она сама для себя варит зелья.       Пэнси прислонилась к стене, бесстрастно скрестив лодыжки.       — Просто проверяю. Будет довольно глупо, если вся эта затея сорвется из-за того, что ты случайно ее обрюхатишь. Не думаю, что тебе понравится, если все будут думать, что это ребенок Тео.       Он не будет.       — И ты доверяешь ей в этом? Наверное, да. Но ты никогда не доверял мне.       — Мой отец не доверял тебе, — огрызается он, и на этом ее расспросы заканчиваются — к счастью.        Как-то ночью Драко приснился кошмар, что Гермиона беременна, и все об этом знают, а его тетя специально пытается найти ее. Он проснулся весь в поту. Занавески на кровати сохранили его тайну еще на одну ночь, но остатки страха и ужаса до сих пор пульсируют в его жилах.       — Драко, что, черт возьми, ты собираешься со всем этим делать? Через несколько недель вы разъедетесь на все лето.       — Я еще не знаю.       — Она же не собирается сбегать с тобой в июле.       Малфой скрипит зубами и начинает пересчитывать отдельные цветные фрагменты витражной русалки.       — Неужели это так абсурдно? Вы с Тео делаете это.        Драко игнорирует абсурдность этого сравнения.       — Даже если вы оба вернетесь в следующем году, что, кстати, не гарантировано…       — Я знаю это, — отчеканивает он, становясь все более резким с ней.       — Вы окажетесь по разные стороны всего этого. Дело не только в твоих родителях, Драко, ты будешь противостоять Темному Лорду.       — Я знаю.       — Ну, у тебя должен быть план. Если ты не сможешь быть с ней все лето, ты даже не узнаешь, в безопасности ли она. А что, если это затянется надолго? Ты не сможешь ее защитить. Она окажется в самом эпицентре всего этого, и…       — Ради всего святого, Пэнси, остановись! Мне нужно, чтобы ты остановилась. Я не знаю ничего из этого. Я не знаю, что делать, и как мне с ней увидеться, и как с ней поговорить, и… и даже не знаю, через что она проходит, тем более… тем более как…       Становится трудно дышать. К черту эту застоявшуюся влажную жару. Она душит его, как одеяло, накрывающее лицо. Малфой пытается выдохнуть, но не может втянуть достаточно воздуха, и его грудь сжимается. Она такая тугая. Как будто сверху на него навалились доспехи.       Колени слабеют, и Драко не знает, кто это сделал — Пэнси или гравитация. Каменный пол у ванны сталкивается с его задницей, влажной и отвратительной под брюками.       Чьи-то руки лежат у него на плечах, и, хотя в глубине души он знает, что это Пэнси, он притворяется, что это Гермиона. Как это было в Выручай-комнате, когда она пыталась убедить его рассказать Дамблдору.       Дело было не только в том, что она хотела, чтобы он сделал, а в том, что она хотела этого. Гермиона хотела чего-то, что он мог бы ей дать, но Малфой не знает, сумеет ли. Она все еще хочет этого, и он может разочаровать ее. Он может подвести ее.       Сейчас не время, но у Драко есть внутренняя потребность разобраться, почему это происходит, и почему это происходит так часто?       До Гермионы ничего подобного не случалось. Точнее, до того недоразумения в чулане для метел с Пэнси. Тогда ничего такого серьезного не произошло, но общее ощущение было такое же.       С тех пор все только усугубилось, и Драко думал, что проблема в туалете на втором этаже после инцидента с Симусом Финниганом была усугублена Поттером.       Но нет, ему было трудно дышать, думать и существовать еще до того, как Поттер вошел. Поттер сделал ситуацию хуже и лучше одновременно, отвлекая своим присутствием, заставляя Драко переключиться на что-то другое.       Теперь каждый раз, когда он думает о возможности потерять ее, происходит именно это. И это выходит за рамки простого, что сводит с ума. Это происходит каждый раз, когда он сталкивается с проблемой, которую не знает, как решить.       Это происходит.       Это… полное и абсолютное дерьмо, эта слабость, эта уязвимость. Драко боролся с ней после того, как Гермиона увидела его Темную метку, разрушая вещи с каждым выдохом, который ему удавалось сделать, и этого отвлечения было достаточно, чтобы изменить его концентрацию.       Сейчас он не хочет этого делать. Малфой не может на это полагаться. Он должен справиться сам.       Для начала он может сосредоточиться на руках, лежащих на лопатках, пока его голова лежит между коленями. Это могут быть руки Гермионы, как и в тот раз.       Если он не будет осторожен, то попадет в замкнутый круг.       Если он не знает, как справиться с чем-то — это происходит. Но он не знает, как справиться с этим. Уравнение плачевное, и Драко это знает.       — Драко?       — Заткнись, — огрызается он, — просто… делай это!       Ее голос разрушает его воображение. Пэнси не задает ему вопросов, а просто стоит над ним, положив руки ему на спину. Она надавливает на него со всей силой — не грубо, но постоянно.       Заземление.       Драко делает четыре глубоких вдоха подряд. Они неровные, но эффективные.       В ванную влетает бумажный самолетик и приземляется на ступню правой ноги. Рука Драко вырывается, чтобы схватить его, но он заставляет себя ждать. Он не хочет его рвать.       Странная точка фокусировки возникает, когда Драко смотрит на собственные пальцы. Только когда они станут твердыми, он сможет развернуть эту бумагу. Еще несколько глубоких вдохов и выдохов, и наконец он готов.

Моим любимым местом отдыха в детстве был пляж Танкертон в Кенте. Там есть маленькие домики на берегу, в которых мы останавливались. На самом деле, они больше похожи на хижины, но из-за аскетичности жилья сам пляж был настоящим местом притяжения. Мы проводили весь день в воде или строили замки из песка.

Когда я была еще достаточно мала, и меня можно было носить на руках, мы с папой играли в воде. Он брал меня на руки и подбрасывал высоко в воздух, а потом давал мне поплескаться на берегу. Мне казалось, что я могу дотронуться до неба. Я чувствовала себя непобедимой.

      Пока он читает это, Пэнси оставляет его, чтобы пошуршать в своей сумке. Драко не замечает, как что-то еще улетает.       Малфой перечитывает записку от начала до конца три раза. Он не знает, сколько времени прошло, прежде чем дверь в ванную со скрипом открылась. Драко смотрит на записку в своих руках, не отрываясь.       — Справедливая сделка, я бы сказала, — фыркает голос Пэнси, но не без юмора. В руках у него сменяется что-то, — до скорого, Грейнджер. Спасибо.       Дверь снова закрывается, и Драко пытается найти хоть что-то связное, компетентное, хоть что-нибудь.       — А… Привет. Что ты здесь делаешь?       — Пэнси подумала, что я могу тебе понадобиться.       — Зачем? — он поднял голову, но теперь перевел взгляд обратно на камень между коленями. Он хотел бы задушить Пэнси.       Гермиона стоит рядом с ним, не зная, что делать. Она опускает сумку на пол.       — Она сказала, что тебе трудно дышать.       — Я дышу чертовски хорошо, — вспыхивает он, путаясь руками в собственных волосах за шеей. Его локти лежат на коленях, и Драко продолжает смотреть прямо вниз.       Она соглашается с мягким и простым «Мммм» и садится. Но не рядом с ним, как он ожидал. Гермиона садится позади него, немного подаваясь вперед, пока не упирается в его бедра, а ее колени не упираются по обе стороны от его грудной клетки. Грейнджер наклоняется вперед и кладет голову ему на спину, позволяя своим рукам обвиться вокруг его тела.       Она просто… сидит.       Его оборонительные чувства исчезают. Ее нежные руки не блуждают и не пытаются успокоить его.       Драко думает, что почувствовал бы себя в некотором роде заблудшим книзлом, если бы она начала гладить его, как домашнее животное.       Малфою немного стыдно за свою эмоциональную вспышку, случившуюся минуту назад. В конце концов, Гермиона всего лишь пытается помочь. До ее прихода он уже взял себя в руки, но нельзя отрицать, что и присутствие Пэнси, и отвлекающий маневр в виде записки сыграли свою роль.        Что же ему делать, когда у него не будет ни того, ни другого? Когда у него не будет возможности встретиться с Гермионой лично?       Одного этого достаточно, чтобы напряжение вновь и вновь сковывало его тело. Оно проникает в кости, сухожилия, органы, обволакивает их.       Словно почувствовав это, Гермиона делает глубокий и уверенный вдох. Её грудь прижимается к его спине, а щека оказывается чуть ниже лопаток. Он чувствует, как она поднимается и опускается, и его собственное дыхание подсознательно следует за ней.       Драко обхватывает руками ее ноги, прижимая ее колени к своим.       Это добровольное движение, кажется, подстегивает ее. Он чувствует, как двигается ее челюсть.       — А что, если мы не скажем Дамблдору, а скажем Снейпу? Так будет лучше?       О, его милая и удивительная ведьма. Снейп — Пожиратель смерти, а она все еще верит ему. Он ни черта не сказал Дамблдору. Но это открывает путь, в который Драко может с радостью войти. Это признание поможет им обоим почувствовать себя лучше.       — Снейп уже знает.       При этих трех словах Грейнджер расслабляется всем телом. Ее пальцы впервые обхватывают его руку, а затем отпускают, быстро обнимая.       Спонтанно Драко разворачивается и ложится на пол, прижимая Гермиону к своей груди. Она слегка взвизгивает от неожиданности, но быстро успокаивается, когда его руки кладут ее прямо на него. Голова опускается под его подбородок, и он принимает на себя весь ее вес.       Теперь Драко обхватывает ее руками, ощущая, как поднимается и опускается ее маленькое тело. Грейнджер льнет к нему и просто лежит, позволяя ему прижимать ее к себе, как он обнимал единственную и неповторимую игрушку, которую ему разрешали в детстве. Он вдыхает аромат ее волос, не желая убирать прядь, которая щекочет ему нос.       — Спасибо, что пришла, — тихо произносит Драко и сбивается с мысли, когда она издает короткий мелодичный смешок.       — Странное ощущение. Это мурлыканье. Скажи что-нибудь еще.       — Пэнси слишком остро отреагировала. У меня все было хорошо.       Теперь в ее голосе не осталось ни капли юмора.       — Я знаю, что так и было. Но я также не собиралась упускать шанс увидеть тебя хоть ненадолго.       Он также чувствует вибрацию, когда она говорит. Это странное, потустороннее ощущение, но оно заставляет Драко думать о них как об одном человеке. Одном организме.       — И она сможет поиграть с мантией несколько часов.       — Надеюсь, ты позволишь домовикам почистить эту штуку.       Она поднимает голову и смотрит на него. Огонь в ее карих глазах с золотыми вкраплениями, подходящий к серьгам, которые она носит, знаком и успокаивает.       — Конечно, но я делаю это сама. Я ведьма, знаешь ли. Очищающее — не такое уж сложное заклинание.       — Значит, это необходимо? — Драко ухмыляется. Он опускает голову на пол и смотрит в потолок. Камень в полу местами начинает впиваться ему в спину, но Малфою все равно. Он готов пролежать так всю ночь, запутавшись руками в ее густых волосах, чувствуя, как их тела поднимаются и опускаются вместе.       — Я назову это предосторожностью. Могу сказать, что на ней никогда не оставляли ничего лишнего.       — Может быть, мы сможем сделать это…       — Мерзость. Я бы все равно почистила ее, прежде чем отдавать Гарри.       — Тогда это может стать предметом моей гордости. Я могу сказать Тео, что у меня грязнее.       — Мерзость! Это совершенно лишнее, — Гермиона начинает подниматься с него, и Драко протестует из принципа, крепче прижимая ее к себе.       Она все равно вырывается и поднимается на ноги. Драко ошарашен, когда она начинает тянуть за одну из его лодыжек, как будто может скользить по полу.        Умора.        Она не может думать, что это сработает, и Драко полагает, что она просто пытается отвлечь его, чтобы он думал о других вещах.       — Что, черт возьми, ты пытаешься сделать?       Гермиона резко выдыхает, чтобы убрать локон с губ, пока у нее заняты руки.       — Я пытаюсь подвести тебя поближе к ванне.       — Зачем?       — В прошлый раз, когда мы были здесь, ты опустился передо мной на колени в ванной, пока я лежала на бортике.       Это все, что ему нужно.        Драко вскарабкивается на край ванны, снимает туфли и носки и отбрасывает их в сторону. Его пальцы шарят по пряжке ремня, и он практически спотыкается об упавшие брюки.       Гриффиндорка уже в воде. Как он и сделал раньше, ее одежду можно легко высушить позже. Белая форменная рубашка прилипла к ней, восхитительно прижимаясь к груди.       Гермиона окунулась с головой, пока Драко скидывал ботинки из драконьей кожи, и ее волосы разметались по воде, длинными прядями плывя то в одну, то в другую сторону.       На ее губах и ресницах блестят бисеринки влаги, создавая неземной образ, который Драко запечатлел в своей памяти.       Ее руки скользят по его ногам, и как только она устраивается, ее глаза встречаются с его глазами. Гермиона опускается на него, жар от ее губ имитирует пар воды, окутывающий его ноги по обе стороны от нее. Симметрия дезориентирует, причем самым лучшим образом.       Грейнджер проводит языком по губам, и одним быстрым движением он ощущает заднюю стенку ее горла. Гермиона не может поддерживать его, но ему все равно, он рад движению, а не неподвижному глубокому горлу. Драко не может оторвать от нее глаз, и когда ее взгляд снова встретился с его, он был сметен всплеском эмоций, поглотивших его целиком.       Это было что-то вроде лихорадочного сна, только без лихорадки, один из тех полубессознательных рассказов, которыми занимался его разум в больничном крыле. Он прекрасно понимает, что сейчас не время говорить об этом, не сейчас, когда у нее во рту его член. Но эта фраза снова и снова всплывает на поверхность, отдаваясь эхом в его голове.       Я люблю тебя.