Часть 18

Какая была твоя любимая книга, кроме любимой мистерии Агаты Кристи?

      Он вспомнил имя автора. Что ж, полагает Гермиона, это не должно было быть так уж сложно, если Драко отвечает на ее вопросы так же, как она отвечает на его. Она все еще необычайно тронута этим.       Какая ее любимая книга?       Его фраза в прошедшем времени заставляет её думать, что он всё ещё имеет в виду книги, которыми она наслаждалась до приезда в Хогвартс.       Гермиона с удивлением понимает, что это, скорее всего, стихи Т.С. Элиота. Отец помогал ей учиться читать по его стихам, чередуя строфы вслух. Это было невероятно трудно, но это было почти бонусом — это означало больше времени с отцом, больше времени, чтобы разобраться с произношением, каденцией и словарным запасом, строка за строкой. Даже после того, как она стала искусным читателем, они любили заниматься этим вместе.       Но что именно?       Она знает, что Драко на этот раз хочет одно название, ведь раньше она фактически обманом ушла от ответа на первоначальный вопрос. Это почти бросок монеты между «Пустой землей» и «Пруфроком и другими наблюдениями», двумя самыми ранними из опубликованных работ Элиота. Гермиона давно не читала ни того, ни другого, но помнит, что обожает заглавное произведение из второй публикации, «Любовную песнь Дж. Альфреда Пруфрока».       Вероятно, это достаточно странное произведение, чтобы надолго очаровать Драко.       Она не может сдержать смеха, когда записывает это и представляет себе, как Малфой смущенно скривит лицо, читая это. Улыбаясь, Грейнджер складывает записку и отправляет ее обратно.       Гермиона рада, что эта записка от Драко. С того вечера в библиотеке она получила немало других записок. Это был единственный раз, когда она получила больше одной за раз, но они все равно не дают ей покоя.       Она должна быть благодарна за то, что это всего лишь анонимные письма с ненавистью от кого-то, кто слишком труслив, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, но это пустота. Она должна быть «рада» анонимной ненависти?       Абсурд.       Гермиона не может даже думать о том, что это меньшее зло, потому что гораздо больше людей склонны к ненависти, если им гарантирована анонимность. Это просто расширяет возможности для большего числа фанатиков выражать свое мнение.       С одной стороны, рог изобилия отвлекающих факторов за пределами замка не позволяет ей уделять этим запискам много внимания. Хуже было бы в юности, когда поступление в эту школу казалось ей самой важной вещью на свете.       С другой стороны, ее принятие за пределами этой школы — это почти смысл войны. Все сводится к тому, что чистокровное общество цепко держится за свое превосходство перед лицом… ведьм и волшебников вроде Гермионы.        Это все нагнетание страха, знает она. Волдеморт собирает соратников, разжигая паразитирующую ненависть, проникающую во все стороны жизни волшебников.       Это так недальновидно. Если бы старый контингент чистокровных добился своего, общество волшебников фактически начало бы вымирать. Не хватает семей. Одни только межродственные браки сделают это еще через несколько поколений.       Им нужно больше таких людей, как Драко или Тео (несмотря на то, что их с Пэнси брак будет прекрасным и одобренным обществом чистокровным браком, если все переживут войну). Но их менталитет — это то, что должно распространяться.       Снейп считает, что некоторые из них могут последовать примеру Драко в грядущем конфликте. Пэнси уже говорила об этом в ванной старост в тот день, когда Гермиона увидела Темную метку Драко. Ее и Тео не будет рядом, но Блейз может быть. И кто знает? Возможно, кто-то из младших курсов равняется на них. Эффект ряби может начаться с малого.       Но чтобы это произошло, Драко должен открыто встать на их сторону. Гермионе хочется верить, что это произойдет, но она не может представить себе, как это сделать. Путь слишком туманен.       А что будет потом? Когда Волдеморт будет свергнут, не факт, что его сторонники просто… уйдут. Конечно, Пожиратели смерти и открытые преступники, надеюсь, будут судимы и заключены в Азкабан, но в риторику верят и многие другие люди. Если бы они увидели Драко открыто с Гермионой… Если бы Драко женился на Гермионе…       Нелепо.       Ради всего святого.       Гермиона проклинает себя.       Это нелепо по нескольким причинам. Как она позволила своему воображению так разгуляться? Это не она. Она практична, логична и реалистична до предела. Сколько всего должно произойти, все должно быть правильно, чтобы этот сценарий стал хотя бы отдаленной возможностью?       Нелепо.       Даже сейчас ее разум пытается пройти по этому пути, и ей хочется вправить мозги на место.       Очевидно, что у нее где-то закрутился винтик.       Она фантазирует, вот и все. Уходит в себя, где не происходит ничего из этих ужасных вещей, придумывает сценарии побега.       Смешно.       — … И я люблю тебя за это…       Вернувшись в настоящее, Грейнджер обнаружила, что рассеянно крутит одну из золотых шпилек между большим и указательным пальцами. Эту привычку она переняла недавно, даже не подозревая, что делает это большую часть времени.       Дневные грезы — это всего лишь дневные грезы, глупые и совсем не полезные. Они — пустая трата времени, когда у Гермионы есть куда более важные заботы.       Она снова пошла по другой тропинке.       Как Драко представит ее?        Ему было совершенно наплевать на секретность, пока он не понял, что это представляет для нее опасность. Гермиона хотела держать все в тайне, а не Драко.        И если бы не было явной и реальной опасности для Гермионы, стал бы он открыто с ней встречаться?       Хочет ли она этого?       Ведь именно она хотела сохранить тайну. Но в основном Гермиона боялась реакции своих самых близких друзей — но теперь они все знают.       Больше скрывать нечего.        И Гермиона не может отрицать, что ее чувства к нему стали намного сильнее, чем в апреле.       Это тоже звучит нелепо. Нелепо. Они вместе уже около трех месяцев. Он ее первый парень. Ее первый… ну, много чего. Такие вещи, от которых ее воображение разбегается…       Бессмыслица.       Она хотела бы, чтобы ее логика работала так же остро, как ее словарный запас.       Сердце защемило при воспоминании о Драко, сидящем на полу в ванной старост, с подтянутыми коленями и низко опущенной головой. Это было так похоже на то, как он лежал в Выручай-комнате, когда она предложила рассказать Дамблдору, или, если уж на то пошло, когда она увидела его Темную метку и пыталась выйти из комнаты.       Как часто с ним такое случается?       Он такой сильный, такой способный. Умный, решительный. Одержимый и защищающий. Доминантный. Драко знает все, что нужно сделать для Гермионы, прежде чем она сама догадается об этом. И на его плечи ложится столько стресса, столько ответственности. Он пытается уберечь многих людей от боли, и это глупо, потому что они оба знают, что люди пострадают.       Как он справится с этим летом?       Она не может представить, что Малфой покажет себя с такой стороны в присутствии Снейпа, но есть проблеск надежды. Может быть, проживания с профессором на эти два месяца лета будет достаточно, чтобы уберечь Драко от худшего.       Она хотела бы быть с ним. Он присматривает за ней, но Гермиона тоже могла бы присматривать за ним — если бы была рядом. Или если бы Драло был с ней.       Но ее разум снова закрутился в диких и невозможных фантазиях.       Одно можно сказать точно: Малфой в каком-то смысле занимает все ее мысли наяву и большую часть во сне. Они могут быть рациональными или иррациональными; ее мозг, кажется, не замечает различий и не берет пленных.       Гермиона будет беспокоиться о нем все чертово лето.       Как она может знать, что с ним все в порядке?       Даже если он со Снейпом, Гермиона не настолько глупа, чтобы поверить, что они могут безопасно посылать сов туда и обратно. Больше никаких бумажных самолетиков от него с очаровательно невинными вопросами. Никаких больше маленьких подарков, доставленных тайно или иным способом.       Гриффиндорка берет себя в руки. Она может быть благоразумной.       Всего два месяца. Всего два месяца лета, а потом…       Потом.        Гермиона прекращает свои мысленные размышления. Да, они мысленные, да, именно мысленные. С самого Рождества у Грейнджер сложилось четкое впечатление, что следующего учебного года не будет.       На рождественских каникулах она перестала пытаться как следует потрахаться, потому что родители хотели, чтобы она провела время с ними, а не потому, что она не могла в четвертый раз попытаться пройти мимо как бы перепихона с незнакомцем.        Даже декабрьская Гермиона могла увидеть надпись на стене, и вот она здесь, наносит на эту стену ложный слой краски (худший маляр в истории, без сомнения) и притворяется, что если они смогут прожить восемь коротких недель врозь, то 1 сентября все вернется на круги своя.       Она что, совсем спятила?       Или…       — … Я люблю тебя за это…       Она опускает голову на руки. Ее пальцы сжимаются в самые тугие кулаки, какие только могут быть, слегка дрожат, и она сдерживает крик.

***

      — Т.С. Элиот? — Драко с удивлением смотрит на записку, разглаживая складки, образовавшиеся при сгибании самолета, — кто-нибудь слышал о нем?       Трио его незадачливых друзей обмениваются пустыми взглядами. Он не удивлен, но попробовать стоило. Если Гермионе в детстве нравился этот автор, то был шанс — пусть и небольшой, — что автор был волшебником, но, похоже, он все-таки магл.       Он хмурится. Ему бы очень хотелось подарить ей экземпляр этой книги. Драко был готов к тому, что автор — магл, но это все усложняет.       — Как вы думаете, Флориш и Блоттс смогут поставить его книги? — Вилланелль Блоттс находчива, но Драко никогда не пытался вывести ее на просторы магловской безвестности.       Блейз подбрасывает кешью в воздух и ловит его ртом.       — Уверен, мы сможем что-нибудь придумать. Давай я поспрашиваю.       Драко ценит старания, но не лезет на рожон. Он ломает голову, пытаясь вспомнить хотя бы корешок с этим именем из библиотеки поместья.       Многих это удивляет, но часть семейной коллекции Малфоев, включает редкие книги первых изданий любых авторов, не только магических. Просто у него никогда не было повода просматривать их с такой тщательностью. Библиотека огромна. Система каталогизации в ней сообщила бы об этом сразу, но он не может написать домой маме и попросить ее проверить за него.       — О! Уизли!       — О? — в недоумении повторила Пэнси, уронив блокнот на стол, — что на тебя нашло, Забини?       Но Блейз уже на ногах, как молния, и с победной улыбкой приближался к Джиневре Уизли. Драко понимает, что он старался держаться подальше от посторонних глаз, но Джинни замирает на месте с подозрительным взглядом.       — Что?       — Ну, наш мальчик Малфой вон там — помаши, Малфой…       Драко не собака и не будет, но он не может отрицать, что его забавляет то, к чему клонит Блейз. Он принципиально ведет себя отстраненно, снова складывая и застегивая манжету рукава.       — …Хочет купить Грейнджер книгу. Он не сказал об этом прямо, но я не глуп. Беда в том, что мы ничего не знаем об авторе. Ты слышала о Т.С. Элиоте?       Джинни прислоняется к стене и не спеша рассматривает Блейза, а затем Драко по очереди. Сузив глаза, она, тем не менее, отвечает.       — Поэт, начало 1900-х годов. Но это почти все, что я знаю. Я не могу перечислить ничего, что он написал.       — И это «он»? Это больше, чем то, на что мы могли рассчитывать раньше. Спасибо, Уизли.       Он бежит обратно, оставляя гриффиндорку в полном замешательстве. Драко уже работает над письмом Блоттсу, решив, что попытка не повредит. Его внимание отвлекает Дин Томас, остановивший Джинни и не потрудившийся промолчать об этом.       — Так теперь и ты с ними братаешься? Сначала Гермиона, теперь ты? А как же Гарри?       — А тебе-то что? — Джинни выдергивает руку, и Драко наблюдает за лицом Блейза, любопытствуя, как это может выглядеть. Уизли и ее бывший, возможная ссора на публике?       Томас насмехается.       — О, ничего. Думаю, мы все видим, что происходит.       Даже со своего места Драко видит, как у Джинни отвисла челюсть. Ее зеленые глаза вспыхивают.       — Может, они просто лучше в постели.       Томас краснеет фантастически пурпурным оттенком. Драко и Тео фыркают в унисон. У Пэнси отвисла челюсть, а брови Блейза взлетели вверх.       — Полагаю, ты это не понаслышке знаешь, — пытается отмахнуться Томас, но его тон выдает его, — это то, что должна делать такая развратница, как ты.       Джинни наклоняет голову, принимая невинную и девичью позу. Она мило улыбается ему.       — Думаю, да. Слежу за рейтингом школы. Поверь, ты явно не на первом месте.       Очевидно, не в силах придумать ничего другого умного, гриффиндорец уходит. Джинни ждет, пока он сделает несколько шагов, затем достает свою палочку и шепчет что-то себе под нос. Томас замирает на месте, прижимая руки к лицу, а из его носа начинают стремительно вылетать миниатюрные летучие мыши, покрытые слизью.       Вдоволь навеселившись, Тео подталкивает ногой Пэнси под столом.       — Ты староста, Пэнс. Ты это видишь?       — Что вижу? — Паркинсон достает маленькое ручное зеркальце и начинает приводить в порядок левую бровь. Для Малфоя, который никогда не мог понять потребности ведьм в постоянном уходе за собой, это выглядит глупо.       Джинни подслушивает, и Драко улавливает полуулыбку на ее лице, когда она проходит мимо, оставляя за собой Томаса, вопящего о летучих мышах, козявках и общей несправедливости жизни.       — А твои родители не удивляются, что ты тратишь на нее деньги? — спрашивает Пэнси, глядя, как Драко складывает пергамент на треть, — вернее, на меня?       — Сомневаюсь, что они об этом думают. У моей матери сейчас, мягко говоря, много дел, но даже если бы это было не так, они всегда давали мне деньги, чтобы я тратил их на то, что хочу. А если бы мама спросила, она бы обрадовалась, что я трачу деньги на свою девушку. Она бы, наверное, подняла шум, если бы я не тратил.       Нарциссе Малфой нравится, когда ее балуют, и все это знают.       Пэнси согласно кивает.       — Вот если бы я начал еженедельно заглядывать в хранилище Гринготтса за пополнением, это могло бы вызвать вопросы.       Драко говорит это беззаботно, но не замечает взгляда, проходящего между Тео и Пэнси. Уже не в первый раз он задается вопросом, как они планируют провести это лето без ресурсов.       Может быть, Тео все это время над чем-то работал?        Малфой уже давно смирился с тем, что ему не следует знать об их планах больше, чем это необходимо, но это не останавливает его жгучее любопытство.

***

      Блоттс ответил на письмо почти сразу и сообщил, что у него есть доступ к первому изданию «Пустой земли» Т.С. Элиота, но для этого придется отправиться в семейное хранилище.       Драко грызет конец пера. Он знает, что это было бы неразумно. Малфой не преувеличивал перед Пэнси. Гермиона тоже не говорила об этом специально, и слизеринец решает не рисковать.       В Блоттсе также можно получить редкий (но не редкий за 3000 галлеонов) экземпляр «Пруфрока и других наблюдений», о котором упоминала Гермиона. Состояние не такое хорошее, но зато в комплекте будет автограф автора. Это почти очистит его карман на весь оставшийся учебный год, хотя он уже почти пуст.       Драко набрасывает заявку на эту книгу и обычную копию для себя. В конце концов, он также просит роман Агаты Кристи — Блоттс может сделать ему подарок.

***

      Даже если Гермиона твердит себе, что ожидала этой новости, Гарри все равно ошеломлен.       — В эти выходные! — говорит он, стараясь не шуметь. Гермиона рефлекторно оглядывается по сторонам, чтобы посмотреть, кто может быть поблизости, — в субботу. Он думает, что нашел один.       Гермиона умеет читать между строк лучше, чем Рон, который откровенно недоумевает.       — Я надеялся, что это отодвинет срок отработок Снейпа, но не повезло. Он сказал, что мы пойдем после.       Рон начинает понимать.       Может быть.        Гермиона все еще не может спокойно смотреть на Рона.       — Ты все еще наказан, хотя финал по квиддичу в субботу? Не повезло тебе, приятель.       — Это не гнилая удача, Рональд. Гарри заслужил эти отработки, — огрызается Гермиона, прежде чем мысленно взять себя в руки. Она не хочет снова спорить об этом или отвлекаться от текущей темы.       Гарри тоже не желает спорить.       — Снейп очень хочет, чтобы я пропустил финал, и так было всегда. Я думал, что есть шанс, что он перенесет ее на воскресенье, если я все равно пропущу ее, отправившись с Дамблдором. Но нет. Но ничего страшного, раз уж я смогу пойти с ним. Он обещал.       Острое чувство предчувствия, что Дамблдор включит Гарри в нечто подобное, снова охватывает Гермиону. Ей это не нравится. Но она отбрасывает эту тревогу в сторону.       Если будет война, разве не лучше, чтобы у них было как можно больше информации? Нет, они не должны участвовать в кровавой войне, но Гарри участвует. И поэтому она знает, что они с Роном будут там вместе с ним.       Грейнджер на долю секунды пожалела, что не доверяет Дамблдору. Она всегда старалась, чтобы это ее не беспокоило.       Он взял Гарри под свое крыло, потому что между Гарри и Волдемортом существует неоспоримая связь, и она, конечно, не завидует этому. Но за все время их пребывания здесь у нее не было ни одного нормального разговора с директором.       — Он сказал тебе, куда вы отправитесь?       Гарри отнекивается.       — Только то, что он искал очень, очень долго. Это место из детства Тома.       — Насколько он уверен, что там спрятан один из них?       — Достаточно уверен, я полагаю. Вероятно, вокруг него множество магических чар и заклятий.       — Что думаешь об этом? — при этом вопросе Гермиона понимает, что невольно что-то утаила. Гарри пожимает плечами в ответ, но она уже переходит к делу.       — Артефакт Когтевран. Я думаю, это диадема. Это что-то вроде короны. Ходили слухи, что в ней хранится древняя магия интеллекта, или типа того. Но никто не знает, где она сейчас. Спроси об этом у Дамблдора, Гарри.       Гарри проявляет к этому кусочку информации больший интерес, чем когда-либо на уроках. Она подавляет ухмылку. Небольшое утешение в том, что если уж их всех втянули в эту неразбериху, то Поттер хотя бы находит ее увлекательной.       По правде говоря, Грейнджер немного волновалась из-за этой части. Она привыкла нести академическую нагрузку, но Гарри вовлечен в тему крестражей гораздо больше, чем она — хотя бы по необходимости. Он отказывается от такого уровня контроля, к которому Гермиона совершенно не привыкла.       Несмотря на то, что он заинтересован и мотивирован, Гарри никогда не задает достаточно вопросов: тех же самых, которые задала бы Гермиона, правильных вопросов. Это еще одна причина, по которой она хотела бы попасть в доверие к Дамблдору.       Рон удивляет ее поразительно прозорливой репликой.       — Может, тебе стоит выпить немного Феликс Фелициса? Повысишь свои шансы, понимаешь?       Глаза Гарри выпучиваются до нездоровой степени.              — Нет! Ни за что! Я все равно буду с Дамблдором. Не похоже, что есть что-то, в чем он не сможет разобраться. Я просто рад, что смогу пойти и посмотреть.       — Гарри, ты уверен? — неуверенно спрашивает Гермиона, — это наверняка опасно и…       Он решительно качает головой.       — Если бы я был один, возможно. Но я не собираюсь тратить его на путешествие с Дамблдором.       Грейнджер слишком устала, чтобы спорить. Да и Гарри в любом случае прав. Она просто не может отрицать чувство трепета, охватившее ее. Ей было бы гораздо легче, если бы он хотя бы взял его с собой, но Гермиона знает, что он никогда не рискнет потерять его, обронив в пути.       Гермиона по-прежнему плохо спит — во всяком случае, недостаточно хорошо. Теперь появилась другая причина, которая показалась бы Драко весьма забавной.       В ту ночь, когда они остались вместе и она нашла его Темную метку утром, у них произошел короткий обмен мнениями, о котором легко забыть в свете более важных проблем. Но в ее воображении он все время повторяется, и ей кажется, что если в ближайшее время у них не будет шанса повторить, она сойдет с ума.       Ее вечно работающий мозг решил, что Драко должен разбудить ее своими губами. За неимением сексуального, широкоплечего, серебристоглазого парня в ее постели по ночам, ее мечты постоянно придумывают разные сцены.       Гермиона никогда не видела сексуальных снов. Вообще никогда. И уж точно не такие. И начинаются они так многообещающе, так восхитительно маняще, что когда они неизбежно заканчиваются, ей хочется кричать! Она никогда в них не кончает. Грейнджер просыпается, извиваясь в собственных простынях, потная и разочарованная, а между ее бедер нет мужчины.       Это худшая пытка в мире. Что бы она ни делала, ей не удается воссоздать ощущение губ Драко, и это не дает ей покоя весь чертов день.       Но есть еще одна пытка, которая заключается в том, чтобы попробовать, но Гермиона жаждет этого.        Если он согласится, будет ли она вообще спать? Сможет ли она заснуть от тревожного предвкушения? Когда он это сделает? Подождет ли он до утра? А может, через час или два?       Это похоже на то, как в детстве она пыталась заснуть в ночь перед отъездом на каникулы. Она всегда была слишком возбуждена.       А что, если он сделает это посреди ночи и утром?       — Миона?       — Что… а…. что такое? — начала она, едва не уронив горшочек с синими чернилами. Рон уставился на нее.       Он бросает на нее забавный взгляд, немного прищурившись.       — У тебя глаза расширены и ты покраснела. Ты в порядке?       Она определено не в порядке, совсем нет (даже немного), но она не может об этом рассказать.       Скрестив ноги, Грейнджер слегка сдвигается в кресле. Это никак не рассеивает напряжение, скопившееся в ее сердцевине, но с этим ничего не поделаешь. Она достает свободный клочок пергамента.       — Да, хорошо. Немного перегрелась. Вот и все.       В завершение она уверенно улыбается. Это первая широкая улыбка, которую Грейнджер подарила ему после инцидента с неисправной ручкой, и, поскольку она так отвлечена, сработало хорошо. Это удовлетворяет Рона, и он возвращает ей улыбку. Гарри, похоже, не так легко убедить, но она прочищает горло и начинает писать. Вскоре он возвращается к своей работе.       Гермиона складывает маленькую записку в тугой самолетик и отправляет ее.       — Как ты узнала о… как это называется? Дидем?       — Диадема, — машинально поправляет она, — Пэнси слышала о ней, а Блейз подтвердил, что его мама верит, что она существует. Но никто не знает, где она находится.       Лицо Рона побледнело при упоминании Слизеринцев. Он откинулся на стуле, скрестив руки на груди.       — Ты ведь не рассказывала им обо всем этом?       — Нет!       — Тогда как же еще это всплыло? — спрашивает он, и Гермиона на лету выполняет несколько акробатических движений. У нее нет ни малейшего желания рассказывать о своей попытке (и впоследствии сорвавшейся) встречи с Серой Дамой или о ее последствиях.       — Мама Блейза коллекционирует подобные ценные вещи. Я спросила, не слышали ли они о чем-нибудь еще ценном, приписываемом Годрику Гриффиндору, и они не слышали, но упомянули о потерянной диадеме Кандиды Когтевран. Это стоит проверить, по крайней мере.       — И кто же все эти «они»?       — Рон, прекрати допрос. Я болтала об этом с Пэнси и Блейзом, но Драко и Тео тоже были там.       — Да, твоя новая компания. Твои новые лучшие друзья, — дуется Рон, отводя глаза.       — Гарри ведь не возражает, чтобы я говорила с ними о чем-то настолько серьезном, правда, Гарри? — Гермиона редко ставит Поттера в тупик, но Рон еще не закончил бурчать.       — С твоим новым парнем.       — Да забей ты на это, Рон. Двигайся уже дальше, — Рональд уже достаточно остер, чтобы сказать что-то, о чем она пожалеет, но Гарри вклинивается в разговор.       — Я думал, ты рад, что покончил с Лавандой. Ну, извини, что теперь ты одинок, в то время как мы с Гермионой встречаемся с кем-то. Перестань постоянно срываться на нас, ладно?       И Рон, и Гермиона были шокированы этим ответом.       Возможно, публичная ссора Рона с Джинни задела Гарри больше, чем он показывал.       Челюсть Рона с громким щелчком закрывается, и он хватает свою (нетронутую) стопку книг и уходит. Гарри и Гермиона смотрят ему вслед.       — Я не знаю, что с ним происходит в последнее время, — Гарри усмехается над этим, а затем переходит на более мягкий тон, — …ты в порядке, Гермиона? Как дела?       От такой заботы друга у Гермионы чуть не встал комок в горле. Гарри довольно самовлюбленный, даже когда у него есть добрые намерения. Если его попросить, он будет чутким, внимательным и щедрым, но он почти никогда не приходит к таким вещам спонтанно, сам по себе.       — Я в порядке, Гарри. Спасибо.       — Как Нотт?       Она сдерживает улыбку.       — Он тоже в порядке.       — Мне правда очень жаль, знаешь. За… инцидент, — Гарри смотрит на свои руки, демонстрируя нехарактерный для него дискомфорт.        Гермиона понимает, что это один из первых настоящих разговоров один на один с тех пор, как это случилось, — разговор, в котором никто из них не бросается сразу же ни в нападение, ни в защиту.       — Я знаю, что это так. Может быть, тебе стоит попытаться сказать ему об этом тоже. Когда-нибудь.       Тео не ошибся, когда говорил об этом, все те недели назад в библиотеке. Гарри неуверенно поднимает глаза.       — Может быть… да, может быть, — его взгляд снова опускается вниз, и Гермиона сразу же понимает, насколько велика тайна, которую она хранит.       Как Гермиона может рассказать Гарри о Темной метке Драко, когда он только-только приходит в себя и может говорить о ней? И как ей удалось так легко усвоить это знание? Это просто часть того, кто он есть, и часть ее решения остаться с ним. У него есть метка, он ее не хотел, и это не должно быть против него. Гермиона оценила эти факторы и приняла свой выбор. Но принял бы его кто-нибудь другой?       Рон — нет. Гарри — возможно, если будет объективным. Но что толку говорить им об этом? Дамблдор уже знает, и это самое главное. Все, что можно сделать, рассказав Гарри и Рону, — это снова нагнетать напряженность.       Хотя отношения с Роном и так странно напряжены, Гермиона не может отрицать, что рада снова быть в хороших отношениях хотя бы с Гарри.       Так зачем говорить об этом сейчас? Какой в этом смысл?