Часть 27

      Они проводят тихую и несчастную ночь в больничном крыле. Мадам Помфри не спрашивает об их повторном появлении. Она даже не выходит из своего кабинета, и Гермиона задается вопросом, не связан ли он с ее жилыми помещениями.       Она не слишком много знает о том, как (или где) живут профессора и другие сотрудники замка, но догадка неплоха. Так что, возможно, Целительница в плену Морфея. Грейнджер жалеет, что не спит, и думает, что пройдет еще немало времени, прежде чем она сомкнет глаза, независимо от степени ее изнеможения.       Никто не знает, что сказать и как себя вести. Рон не произносит ни слова, когда его лучший друг и сестра заползают на одну маленькую больничную койку.       Он откидывается к стене, подальше от остальных троих. Гермиона видит, как Джинни, притянув Гарри к себе, произносит заглушающее, и пара прижимается друг к другу под тонкой простыней.       Она видит, как двигаются их головы, когда они тихо разговаривают. Они делают небольшие движения руками, и когда плечи Гарри заметно вздрагивают, Гермиона тоже отворачивается. Она выбирает другую стену, как и Рон, — две противоположные, оставляющие Гарри и Джинни посередине.       Если в этот вечер все будут предаваться внутренним размышлениям, самобичеванию и преодолению своих собственных страданий, то Гермиона с таким же удовольствием займется своими делами и наедине с собой.       Она защищает свою маленькую кровать и натягивает простыню на голову, чтобы спокойно поплакать — не то чтобы она думала, что кто-то обращает на это внимание. Грейнджер просто не хочет об этом думать. Она хочет уединиться в своем собственном одиноком пузыре.       Ее ревность к отношениям Гарри и Джинни — яростная и неожиданная. Она пронзает ее, как открытое пламя. Единственный человек, который, как ей хотелось бы, разделил бы с ней ограниченное пространство, исчез, и она не знает, когда увидит его снова.       — Я люблю тебя…       Почему она не сказала ему это же в ответ?       Гермиона была слишком ошеломлена тем, что он это сказал — не только тем, как он это сделал, но и тем, что это было в присутствии Рона. Она не могла собраться с мыслями достаточно быстро.       Да и стала бы она говорить это в ответ?       Гермиона никогда бы не подумала, что сделает это перед публикой. И уж тем более не могла так все спланировать — но вряд ли и он сделал это.       Может быть, Драко просто лучше, чем она, представлял себе этот вечер. Возможно, ситуация была хуже, чем он предполагал, и Малфой хотел сказать об этом, пока мог? Вероятно, ей следовало воспринять это как тревожный сигнал, хотя на самом деле она была слишком шокирована, чтобы воспринимать это как-то иначе.       И что теперь?       Он у Снейпа, значит, все прошло по плану. Это все, с чем Гермиона может работать.       Знал ли он, что сегодня вечером Дамблдора хотят убить?       Он сказал, что вообще ничего не знал, и Гермиона склонна ему верить. Но она знает, что Рон — и, вероятно, Гарри — никогда не поверят ему.       Эта пропасть между ними… особенно между ней и Роном… смогут ли они преодолеть её? Они должны. Они просто обязаны.       Мысли возвращают её к крестражам.       Это намеренно, хитрый маневр, чтобы отвлечь ее?       Она не знает и не может разобраться в этом.       Дневник и кольцо уничтожены. Кубок, змея и диадема (теперь она уверена, что это вклад Рейвенкло в список крестражей Тома, даже если никто другой и не мог в это поверить) все еще на свободе. И медальон тоже, потому что она уверена, что Гарри был прав — тот, что они получили ночью, был подделкой. Это путешествие ничего им не дало, совсем ничего.       А ведь Дамблдор намеревался поделиться с Гарри подробностями: как уничтожить медальон, как он вообще смог его найти, может быть, даже как он прорвался сквозь защищающие его чары. Они так много не знали.       Как они смогут узнать теперь? Как они смогут разобраться во всём самостоятельно?       Грейнджер резко села на кровати, совершенно не заботясь о том, чтобы привлечь к себе внимание. Оглядывается по сторонам — никто больше не шевелится. Они либо спят, либо намеренно игнорируют движения. Она соскальзывает с кровати и крадется к окну.       Открыв дверь, Гермиона направляет палочку в сторону башни директора и шепчет:       — Акцио материалы про крестражи.       Возможно, профессор МакГонагалл уже устроилась в кабинете директора, но если это так, Гермиона готова поспорить, что она либо спит, либо слишком занята, чтобы заметить каждое окно. Она затаила дыхание, надеясь на то, что эта идея достаточно безумна, чтобы сработать.       А может, она просто бредит? Гермиона уже не знает, но держит палочку наготове.       Если Дамблдор убрал из школы все тексты, упоминающие крестражи, и если бы его интересовала магическая теория (не говоря уже об уничтожении и так далее), он бы собрал доступный справочный материал, верно? Ее логика здрава, и она ждет, борясь с иссякающим терпением.       Откуда они переместятся — из окна или, возможно, из коридора позади нее?       Грейнджер не уверена. Призывные чары тяготеют к пути наименьшего сопротивления, а она не уверена, что именно этот путь окажется подходящим. После еще одной тяжелой минуты сомнений она видит, как по открытому воздуху территории Хогвартса к ней несется луковицеобразная груда вещей.       — Черт! — взвизгивает Гермиона, поспешно распахивая маленькое окошко пошире. Оно скрипит как раз вовремя, чтобы стопка томов упала ей на колени. Гермиона падает на пол и ловит их с ловкостью, которой могли бы позавидовать ловцы (по ее мнению).       Она оглядывается через плечо — никто, кажется, не услышал. Она никому не помешала — по крайней мере, явно. Этого ей вполне достаточно.              Сейчас Гермиона слишком истощена, чтобы листать эти книги. Теория крестражей потребует от нее слишком больших умственных усилий.       Конечно, у нее нет с собой ни сумки, ни портфеля, чтобы носить их, и она довольствуется тем, что поворачивает их корешками к стене. Никто не станет оспаривать стопку книг на приставном столике Гермионы Грейнджер, даже если задастся вопросом, как у нее хватает времени на чтение (или она вообще может хотеть читать).       Неважно.       Она готова поспорить, что Гарри так или иначе ничего не заметит, а внимание Джинни будет приковано к нему. Внимание Рона будет там, где не будет Гермионы, и это проблема, которую им придется решать — но не сегодня и не завтра.

***

      Большой зал молчит. Совершенно, абсолютно безмолвен. Гермиона слышит мерцание пламени магически подвешенных свечей, парящих над головой, и тихое потрескивание догорающих фитилей.       С дальних концов столов факультетов доносятся фырканья — это ученики помладше. Затем раздается тихий плач, и начинается шепот. Гермиона улавливает смесь недоверия — у некоторых оно выражается в тоне сомнения, а у некоторых звучит почти оскорбленно.       Мало того, что профессор МакГонагалл говорит, что директор мертв, так он еще и мертв, потому что на замок было совершено успешное нападение? Прошлой ночью? Невозможно.       Головы поворачиваются в сторону стола Слизерина — сначала несколько, потом все больше и больше. Миллисент Булстроуд сегодня утром отсутствует, как и десяток других весьма заметных персон. Население за столом Слизерина скудное.       Их декан продолжает говорить.       — Экзамены должны были начаться в понедельник, но, учитывая произошедшее, мы не хотим, чтобы на учеников оказывалось давление.       Те, кто хочет сдать экзамены, смогут это сделать, но в сентябре следующего года, когда возобновятся занятия, будет перенесена неделя тестирования. Ваши старосты могут ответить на любые вопросы о других экзаменах в конце года и ваших годовых отметках.       МакГонагалл делает глубокий вдох и сжимает бока подиума в передней части зала.       — Поминальная служба по нашему любимому директору состоится в воскресенье утром у Черного озера. Студенты, желающие остаться, могут это сделать. В противном случае ученики могут уехать домой на лето, когда пожелают. Мы все здесь для тех, кому нужно выговориться или просто поплакать.       Таких людей сейчас много по всему залу.       Гермиона чувствует себя опустошенной, слез не было. Пока, во всяком случае. Она уверена, что позже это чувство вновь возникнет.       Окинув взглядом стол, Грейнджер видит, что большинство кивает головами в знак согласия с поминальной службой. Гарри лишь смотрит в свою тарелку. Еда на завтрак осталась нетронутой, и он даже не потрудился поковырять ее, как он обычно делает, когда пытается скрыть отсутствие аппетита. Джинни держит его за руку под столом.       Она могла бы остаться и на похороны, хотя бы для того, чтобы поддержать Гарри. События предыдущей ночи кажутся далекими, словно сон, который пошел не так и не может быть реальностью сегодня.       Но это так.

***

      Сама поминальная служба ужасна. Гермиона до этого не была ни на одной. Вряд ли это справедливый стандарт, ведь эта церемония экстравагантна, экзотична и имеет десятки других достоинств, которых, вероятно, не хватает обычным похоронам.       Но все равно это ужасно.       Люди приходят со всех уголков волшебного мира. Здесь говорят на разных языках. Приходится делать оговорки для существ и не существ. При других обстоятельствах Гермиона нашла бы все это восхитительным.       Она делает небольшие заметки о том, что хотела бы найти позже, но в данный момент не может найти мотивацию:       — Сколько кентавров в стаде Запретного леса? — Что дало Дамблдору возможность (или склонность) выучить беглый мермиш? — Какой породы каретные лошади в Босбатоне? — Не было ли у Дамблдора живой семьи? Среди присутствующих, похоже, студенты (бывшие или настоящие), разные бывшие высокопоставленные лица и люди, для которых Дамблдор мог что-то сделать, — все они пришли выразить свое почтение.       После этого все они остаются на берегу озера, не обсуждая это. Просто им показалось правильным остаться в стороне. Гарри садится на песок, обхватывает колени предплечьями и смотрит на воду. Все молчат, ждут пока не заговорит он.       — Я не вернусь в следующем году.       Остальные воспринимают это безразлично. Гермиона не думает, что кто-то из них ожидал чего-то другого. Но это первый раз, когда это произносится вслух, и это оседает с серьезностью.       — Я должен закончить то, что он начал. Я знаю, что он хотел этого — где бы ни был сейчас. Именно поэтому он взял меня с собой. Это была его задача, а теперь — моя.       Задача…       Гермиона вздрагивает, хотя июньский день чудесный, солнечный и теплый.       — Мы пойдем с тобой», — говорят они с Роном в унисон и смотрят друг на друга. Гермиона уносит свою руку первой.       — Я тоже, — говорит Джинни чуть позднее.       Гарри и Рон оба реагируют на это: Гарри — печальным и торжественным отказом, а Рон — шипением:       — Ни за что! Мама и папа никогда бы…       — Ты не совершеннолетняя, Джин. Ты не можешь.       — Да кого это волнует? — взорвалась Джинни, — возраст ничего не значит! Это полная ерунда и…       Гарри резко встает и протягивает ей руку.       — Пойдем. Давай-ка поговорим.       Джинни с обиженным видом все же позволяет ему поднять себя на ноги. Гермиона подавляет внезапное желание накричать на них, чтобы они не оставляли ее и Рона наедине. Рональд, возможно, чувствует то же самое, но все равно поднимается и ворчит.       — Я возвращаюсь в замок.       Гермиона полагает, что это в некотором роде приглашение сопровождать его, и благодарна за протянутую им ветку (если это было именно так). Но это не значит, что она хочет проделать с ним неловкий десятиминутный путь обратно.        Она предпочла бы уйти, пока они впереди, ведь все утро они провели так, и не кричали друг на друга. Еще несколько таких мелких взаимодействий — и все будет в порядке. Может быть, они просто позволят ссоре утихнуть самой по себе.       Может, она трусиха, раз надеется на это?       Она качает головой.       — Думаю, я останусь еще на минуту или две.       Может быть, это ее воображение, но Рон, кажется, почувствовал облегчение.

***

      Позже в общей гостиной Джинни сидит у камина с красными щеками, испачканными свежими слезами, которые, по мнению Гермионы, совсем не связаны с Дамблдором.       Она осторожно подходит к подруге и встает за диваном у ее плеча.       — Хочешь поговорить об этом?       Джинни проводит рукой по глазам и качает головой, не отрывая взгляда от огня.       Гермиона оставляет ее наедине с собой.

***

      Как всегда, страшась возвращения к Дурслям, Гарри намерен оставаться в Хогвартсе до последней возможной секунды.       Рону и Джинни ничего не остается, как уехать после того, как Миссис Уизли собственноручно приходит за ними, вынуждая их уйти.       Гермиона разрывается между ними.       Она хочет быть рядом с Гарри, которому, как видно, все еще очень тяжело. Хотя она знает, что он предпочел бы быть здесь, она все равно не хочет оставлять его бродить по Гриффиндорской башне одного.       С другой стороны… если они не вернутся в школу в следующем году, что значит для Гермионы это лето?       У нее есть дела, о которых она должна позаботиться дома, о которых не хотела думать, как о необходимости — но Грейнджер начинает верить, что избежать их невозможно. И чем дольше она задерживается здесь…       В конце концов Гарри принимает решение за нее. Он выталкивает ее за дверь.       — Я в порядке. Действительно в порядке, Гермиона. Я обещаю. Мы же увидимся в Норе на свадьбе Билла и Флер, да?       Она внутренне застонала. Гермиона постоянно забывает об этом на фоне всего остального. И она не совсем верит Гарри, но уважает его настолько, что не хочет возражать.       — Если понадоблюсь, позови меня, ладно?       Он грустно улыбается этому маленькому компромиссу, и она знает, что он этого не сделает. Но все, что она может сделать, — это предложить.       Хогвартс-экспресс почти пуст, ученики разбрелись по разным местам. В распоряжении Гермионы целое купе, и она радуется возможности вынуть из своей сумки стопку книг о крестражах.       Спустя два часа это принесло меньше результатов, чем она ожидала. Грейнджер потирает виски и откладывает книгу (самую ужасную из всех, что она когда-либо читала, и даже полублизкого сравнения с ней в мире не существует — пока она не возьмёт из стопки следующую) в сторону.       Ее ждет другое задание, и оно может оказаться даже более важным, чем расследование о расщеплении душ с помощью темной магии.       Гарри намерен разыскать оставшиеся крестражи. Гермиона не знает, где они находятся (или как определить возможные места их нахождения), но доверится мнению друга. Она обещала помочь.        Но они могут быть где угодно, и если они не вернутся в школу, им нужно будет где-то остановиться. Гермиона должна убедиться, что они готовы к любым неожиданностям, которые могут обрушиться на их голову.       Возможно, она не знает, как уничтожить проклятый предмет, содержащий в себе часть души самого темного волшебника, который когда-либо жил, но она может попытаться подготовить достойный список вариантов.       Ритмичное покачивание поезда со временем сдвинуло ее сумку ближе к краю сиденья, и она с совершенно непропорциональным грохотом приземлилась на пол купе.       Хм. Гермиона смотрит на нее. Месяц или около того назад она освоила расширяющие чары, но невесомость…       Да, это должно быть приоритетом.        Проклиная свой рассеянный мозг в такой момент, она откладывает в сторону пергамент со списком вещей и берет книгу по продвинутым чарам.       Четыре эксперимента спустя она вполне удовлетворена. Встав в купе между двумя сиденьями, Гермиона поднимает сумку с пола.       Намного лучше!       Она весит в разы меньше, чем раньше. Она все еще сохраняет некоторую тяжесть, но в течение следующей недели или около того Гермиона сможет ее усовершенствовать.       Это радовало. Довольно приятно. Успех, который в конечном итоге может иметь большое значение.       Ее жизнь в последние несколько лет, когда она таскала с собой половину библиотеки, могла бы значительно улучшиться, если бы она освоила их раньше, но такова жизнь.       В последнее время Тео почти все время таскал ее сумку, и она забыла, насколько это необходимо.       Это заставляет ее думать о Нотте и Пэнси. Она несколько минут смотрит в окно, наблюдая за проплывающими мимо пейзажами. Где бы они ни были, она надеется, что с ними все в порядке. Возможно, скоро их начнут искать.       Но если учесть все упущенные возможности облегчить свою ношу за все это время, Гермиона может только двигаться вперед. Овладение чарами также значительно расширяет возможности того, что она может взять с собой в путешествие.       С этой мыслью она вернулась к сборам. Гермиона берет с сиденья пергамент и перо. Теперь, когда она может взять с собой больше книг, возможности практически безграничны.       Конечно, она возьмет с собой самое необходимое, и ни у Рона, ни у Гарри нет ничего такого, чего бы не было у нее. Но теперь она может добавить к стопке книги Дамблдора и обязательно постарается заглянуть на Косую аллею, прежде чем отправиться в Нору. Посещение Горбина кажется вполне разумным манёвром.       Им понадобятся туалетные принадлежности и запасная одежда. Нельзя забывать о предметах первой необходимости. И она понятия не имеет, где они остановятся, так что…       Гермиона в детстве ходила в походы с родителями, и ей кажется, что нужно взять с собой спальные мешки и палатку.       Две палатки? Нет, подождите, палатка, в которой они остановились на Кубке мира по квиддичу, была волшебной и очень хорошо устроена.        Спальные мешки там не нужны. Никаких кухонных принадлежностей или приборов (приборов?) тоже.       Может, мистер Уизли разрешит им одолжить ее? Или он одолжил ее у кого-то другого?       Она не могла вспомнить.       Конечно, для этого придется рассказать мистеру Уизли, что они собираются делать. Гермиона грызет конец пера.       Когда-то это должно произойти.       Но эта часть зависит от Рона, а не от Гермионы. Она не представляет, как бы справилась с этим, если бы это была она, и очень рада, что это не так.       У Гарри нет родителей, которых можно было бы поставить в известность (при этих словах она слегка поморщилась. Мысль грубая, но верная), и остается только Гермиона… она не собирается ничего говорить своим родителям…

***

      У нее даже нет подходящего оправдания, почему Гермиона вернулась из Хогвартса раньше, чем планировалось.       Что она должна сказать? Нашего директора убили прошлой ночью в результате четко спланированного нападения темных волшебников, которые были бы рады, если бы людей, рожденных маглами (и тем более самих маглов), больше не существовало, и после этого Хогвартс просто отправил всех домой?       …Нет.       Чувство вины просачивается в ее кровь от того, как легко они проглатывают все, что говорит им Гермиона. В конце концов, у них нет возможности что-то оспорить.       Кого они должны спрашивать? Как они должны проверить ее слова?       Они верят Гермионе на слово, и она чувствует себя ужасно, когда так откровенно пользуется этим.       Но что она может поделать с альтернативой?        Сообщать им ужасные новости и пугающую правду, не имея возможности смягчить ни одной детали, не кажется лучшим выходом.       Они и так вынуждены беспокоиться о своем единственном ребенке, который десять месяцев в году находится в школе-интернате, не говоря уже о том, что этот ребенок еще и (простите, что? подождите, подождите одну чертову минуту, что это значит?) волшебник.       Гермиона прибегает к своему излюбленному оправданию, которое, к тому же, иногда оказывается правдивым: она сдала все экзамены досрочно, и у нее не было причин оставаться дальше. Она скучала по ним и хотела вернуться домой на несколько дней раньше.       И это правда, что Грейнджер скучает по ним, но с годами приходится признать, что это не так остро, как раньше.       Отчасти это естественно: тоска по дому одиннадцатилетнего ребенка, впервые попавшего в школу-интернат, и постепенное ее ослабление.       Тоска по дому, когда заводишь новых друзей и со временем обретаешь независимость, постепенно определяя свое место в жизни.       Другую часть этого признавать гораздо больнее. Чем больше она чувствует себя дома в мире волшебников, тем меньше она принадлежит им, своей семье.       Странное чувство — быть дома.       Раньше, летом она не могла пользоваться магией, но теперь Гермиона стала совершеннолетней. С каждым годом она все сильнее ощущает абсолютное отсутствие магии в их магловском доме. Она ощущает ее как отсутствие конечности, как рыба, задыхающаяся и барахтающаяся на суше.       Она ненавидит эту аналогию. Ведь в конце концов эта рыба умирает.       Их жизнь здесь совершенно обычна и прекрасна. Гермиона узнает, что родители добились значительного прогресса в реализации планов по строительству второй стоматологической клиники, и корит себя за то, что не писала домой чаще.       В ближайшие пару недель они примут предложение о продаже помещения, и ее отец так гордится этим расширением, что вот-вот лопнет.       Они проверяют ее зубы, как делают это каждый раз.       Началось все с того, что их драгоценный ангел стал безумно беспокоиться о том, что, как только она уедет в школу, наестся до отвала (что, несомненно, и произошло) и что за четыре месяца, прошедшие с тех пор, как она их видела, зубы у нее сгниют. Каждый зуб, как суетилась ее мать, уверенная, что Гермиона явится с абсолютно пустым ртом и будет вынуждена до смерти есть пюре.       Раньше Гермиону это раздражало, но теперь это успокаивающая постоянство. Это то, что они всё ещё хотят сделать для неё; какая-то мелочь, которую они считают возможным дать своей дочери, но которую не может дать магия.       Вначале она протестовала, что в этом больше нет необходимости, что магия может чистить и защищать зубы так же хорошо, как и другие методы, но вскоре это прекратилось. Мама пронзила обиженным взглядом, когда она отказалась. Маленькая Гермиона ещё не понимала, насколько сильно её родители нуждаются в этой единственной вещи.       Когда она вернулась домой после третьего курса с заметно уменьшившимися передними зубами, это осталось незамеченным. Они лишь непонимающе переглянулись и осмотрели ее рот с чуть большим рвением, чем обычно, — несомненно, в надежде увидеть, не поколдовали ли там еще над чем-нибудь.       От ее спальни веет ностальгией. Разумеется, родители ничего в ней не меняют, оставляя все так, как было в последний раз, когда Гермиона отправлялась в Хогвартс. Все изменения за последние шесть лет были сделаны ею самой, а их было не так уж и много.       Ее кровать такая же, а плед — в приглушенную полоску, которая не кажется ни детской, ни взрослой. Между подушками в центре кровати лежит одно единственное плюшевое животное, остальные она подарила местной детской больнице несколько лет назад.       Королевой кровати является маленькое чучело льва, которое сейчас вызывает у нее улыбку. Ей было два или три года, когда у нее появился Рори — мама как-то написала это имя как «Тори» или, возможно, «Рони», и Гермиона строго поправила ее. Получилось «Рори». Ей казалось, что это должно быть само собой разумеющимся.       Она попыталась включить настольную лампу и обнаружила, что лампочка перегорела. Какая странность. Надо будет посмотреть, нет ли у них где-нибудь внизу запасной лампочки.       Книжные полки, к которым она обращается, переполнены, и ей никогда не удавалось магически увеличить их. Она перелистывает старые книги, вытаскивая самую потрепанную Агату Кристи.       Она нашла эту книгу в букинисте, уже изрядно потрепанную за время службы бесчисленным читателям. Страницы были уже изъедены, обложка погнута в углу, что придавало чтению расслабляющий оттенок, которого Гермиона никак не ожидала.       Конечно, она по-прежнему заботилась о книге, как всегда заботилась о своих вещах, но уже не испытывала навязчивого желания сохранить ее в первозданном виде. По этой причине она прониклась неистовой любовью к таким магазинам.       Эта книга — «Тайный противник», вторая книга Кристи и введение в ее детективную команду Томми и Таппенс, состоящую из двух человек. Она говорила Драко, что не может выбрать любимую книгу, но эта, возможно, хранит самый большой кусочек ее сердца.       Гермионе всегда нравилась идея, что два главных героя работают бок о бок и вместе разгадывают тайны. Томми и Таппенс появлялись в четырех других историях, но эта, написанная в Австралии, вызвала у Грейнджер особый прилив воображения.       Когда-то она зарывалась в чтение в своей комнате. Теперь она берет книгу с собой вниз.       Мама что-то печет на кухне, и до нее доносится запах бананов. Наверное, это банановый хлеб.       Гермиона всегда любила мамин банановый хлеб, и у нее замирает дыхание. Она глубоко вдыхает аромат и садится рядом с отцом, который разгадывает кроссворд. Он рассеянно грызет конец своей ручки.       — На каком слове ты застрял?       — Какая ткань ассоциируется с островом Харрис на Гебридских островах?       Черт его знает. На Гебридах?       — Сколько букв?       — Пять. Заканчивается на «Д»       Гермиона моргнула, задумавшись.       Ткани из пяти букв…       — А! Твид? — она понятия не имеет, так ли это, но это подходит для этого места.       Он записывает и смотрит на нее, свою маленькую гениальную девочку. Его карие глаза сверкают из-за очков, которые за последние несколько лет стали немного более сильными. Гермиона достает свою книгу, и они проводят несколько уютных минут в рабочей тишине, как проводили бесчисленные часы вместе, когда она росла.       При этом Гермиона то и дело украдкой поглядывает на отца. Волосы Лиама Грейнджера немного тоньше на макушке. Они вьются, как у нее, и довольно хаотично короткие. В них больше седины, чем раньше. У ее мамы волосы тоже короткие — или короче, чем были раньше. Теперь они ближе к ключицам, и она заколола их тонкой черной заколкой возле уха.       Гермиона слышит стук дверцы духовки, и в гостиную врывается как никогда сильный аромат бананового хлеба.       — Ну! — к ним присоединяется мама, вытирая руки о маленькое полотенце. Розово-красное, с ужасным рисунком из смешения цветов, оно лежит у кухонной раковины с тех пор, как Гермиона была маленькой. Сейчас оно почти изорвано.       — Может, сыграем в какую-нибудь игру? Как насчет Тривиал Персьют?       Гермиона находит игру в шкафу, пока ее отец убирает со стола.       Эта игра, одна из их любимых, тоже изрядно поизносилась. Она уже не выдерживает четырех игроков. Они потеряли слишком много маленьких кусочков пирога, окрашенных в специальные цвета для каждого жанра вопросов. Но она прекрасно подходит для троих, и это все, что им нужно.       Это все, что им когда-либо было нужно.       Они провели столько часов за этой игрой, что Гермиона выучила наизусть довольно много вопросов.       Когда она была помладше, то считала это особым и уникальным преимуществом. Теперь она уверена, что ее родители тоже так считают. Если уж на то пошло, они, вероятно, помнят больше ответов, чем она. Ведь она никогда не задумывалась об их опыте игры.       Дети никогда не задумываются.       Прилив любви к ним почти переполняет ее. Это так неожиданно, что Грейнджер борется с комком в горле.       Что будет после того, как она уедет? Ей придется смириться с тем, что она может погибнуть во время охоты за крестражами или в битвах, которые им наверняка придется вести.       Родители могут больше никогда не увидеть ее — и она никогда не сможет заставить их понять.        Она оградила их от всего: от сложной политики против маглорожденных, от ненависти к таким как она, к превосходству крови, от того, как резко все это усилилось за последние несколько лет.       Как она может объяснить это сейчас?       А если бы и смогла, то не захотела бы. Они ничем не смогут помочь. Она лишь взвалит на их плечи непосильный груз — страх и ужас за их единственного ребенка.       Но… она не может оставить их в неведении. Она может полностью исчезнуть из их жизни. Они проведут остаток своих дней, гадая, что с ней случилось, не имея никакой возможности разыскать ее или узнать хоть что-нибудь. Она просто… исчезнет. Она не может так поступить с ними.       И это нечто большее. Что, если победит сторона Волдеморта? Что, если они проиграют? Если Гермиона погибнет, то, по ее мнению, самое худшее, что может случиться с ее родителями, — это ее исчезновение. Но что, если все не так просто?       Что, если их схватят? Ее уже много раз предупреждали, что Волдеморт использует семью человека против него — чего бы это ни стоило, чтобы получить то, что ему нужно. Ее родители не могут стать побочным ущербом.       Она не может этого допустить.