Часть 29

      Гермиона рада, что достигла совершеннолетия. В противном случае ей потребовалось бы разрешение родителей, чтобы опустошить свой банковский счет.       Это последний шаг в списке необходимых приготовлений. Возможно, она проявляет благоразумие, а может, позволяет планированию немного ускользнуть от нее. Так или иначе, одно ведет к другому, и вот Грейнджер уже запихивает в кошелек почти восемьсот двадцать фунтов.       Это должно было пойти на учебу в университете. Родители заставляли ее активно копить на это, хотя могли бы и сами профинансировать. Но дело было не в этом, а в том, чтобы Гермиона поняла ценность денег и своего образования.             Они предложили дочери откладывать столько, сколько она сможет накопить (и добавить остальное. Гермиона не глупая. Они не позволили бы ей не поехать, если бы она не накопила достаточно, но возможность обучения была та же самая), и она добилась замечательных результатов, прежде чем получила письмо из Хогвартса. Остальное — накопленные деньги за каникулы и дни рождения, которые она всегда откладывала, потому что в школе они ей были не нужны.       Дальше все развивалось (развивалось?) в геометрической прогрессии. Гермиона оценила местный магазин товаров для активного отдыха, чувствуя себя в нем как рыба в воде.       Нужны ли им рыболовные снасти? Наживка? Если мистер Уизли сможет одолжить ей палатку, то вопрос будет решен, но что, если нет? Стоит ли ей покупать палатку и спальные мешки? Если она купит их, а через месяц узнает, что отец Рона может предоставить палатку, это будет пустой тратой ограниченных средств.       Все нужно было просчитать, прикинуть и решить. Гермиона — единственная, кто может принимать решения. Это и хорошо, и плохо.       После двенадцати с половиной минут глубоких размышлений Грейнджер решает, что ей так больше нравится. Гораздо эффективнее перестать притворяться, что она принимает во внимание мысли Рона или Гарри по этому поводу.       По ее собственному глубокому размышлению, ей следует по возможности экономить свои деньги и не тратить их в маггловских магазинах, торгующих принадлежностями для активного отдыха, пока она не убедится, что мистер Уизли (или кто-то другой) не сможет пожертвовать палатку на это дело. Их деньги ограничены. Так что пока все решено.       Она тратит свои маггловские деньги на одежду, которую можно улучшить с помощью магии. Тяжелое зимнее пальто со встроенным утеплителем стоит в мире волшебников гораздо дороже, чем маггловское пальто с наложенными на него чарами. Гермиона способна сделать все необходимое за гораздо меньшие деньги. Она пополняет их запасы кофтами, верхней одеждой и непромокаемыми ботинками, в которых можно укрыться от холода и дождя.       Все это живет своей собственной жизнью. Чем больше она ищет в этих магазинах для любителей активного отдыха, тем больше находит вещей, которые могут им понадобиться.       Печи и посуда для кемпинга? Фильтрация воды?       Другие вещи попроще: шапки, перчатки, шарфы, высокие шерстяные носки, которые заставляют ее вспомнить о Добби. Половина из этого у них уже есть, и Гермиона не хочет тратить деньги на их замену (пока), но она упаковывает то, что может, чтобы потом наложить согревающие чары. Она прихватывает чудесный легкий плащ от дождя, который можно укрепить хорошим заклинанием, и массивные ботинки, которые получат то же самое заклинание.       Грейнджер отработала заклинание невесомости на большом рюкзаке. С ним она чувствует себя гораздо лучше, хотя сейчас работает над тем же заклинанием для небольших сумок. Она не может ходить с походным рюкзаком на плечах и оставаться незамеченной.       Ее родители слишком проницательны. Гермиона надеялась, что десять месяцев из двенадцати, проведенных вдали от дома за последние шесть лет, несколько притупят это чувство, но не тут-то было. Они так внимательно следят за ней, когда она дома, и как будто чувствуют, что что-то не так.       Ей не стоит удивляться: возможно, она не так уж и незаметна, как ей хотелось бы. Гермионе трудно изобразить беспечность, и она может это признать.       У нее есть книги, одежда, походное снаряжение и основные туалетные принадлежности. Что еще ей понадобится, будет зависеть от того, чем сможет помочь мистер Уизли — если вообще сможет. Но если он не захочет (или не сможет), Гермиона может отправиться в Нору.       Кстати, о Норе, — Гермиона пожевала губу. Ей нужно что-то на свадьбу. Это не так важно, но все же важно. У нее нет ни одного подходящего наряда.              Платье со Святочного бала могло бы подойти, если бы оно было ей впору. Но, увы, она стала гораздо стройнее, чем была на четвертом курсе. Но цвет ей нравился, так что, может быть, еще одно такое же. Она наденет один из комплектов туфель на каблуках, которые купил ей Драко, и эта мысль поднимает ей настроение. Ему больше всего нравятся туфли на шпильках с ремешком вокруг лодыжки, так что она так и сделает.       Гермиона забегает в ближайший магазин, который выглядит многообещающе, и после часа несносных душевных терзаний останавливается на симпатичном небесно-голубом платье, подчеркивающее талию в стиле ампир. Оно приличное. Она не в восторге от него, но считает, что это не имеет особого значения. Драко там не будет, и у нее нет других причин беспокоиться о том, как она выглядит.       А вот ее родители очень обрадовались. Ее мама в восторге от него, хотя Гермиона и не является начинающей иконой моды, как Пэнси Паркинсон (боль от отсутствия Пэнси бьет сильнее, чем Грейнджер ожидала). Ее мама — не икона моды. Она никогда не интересовалась одеждой и модными тенденциями. Ее мама — приверженец деловой прически, минимального макияжа и функциональной одежды.       Когда Джейн Рене Грейнджер вместе с мужем посещала ужины и мероприятия стоматологической индустрии или благотворительные вечера, которые спонсировали родители, Гермиона наблюдала, как мама наносит макияж, который теперь она может назвать только базовым. Она надевала платья, которые у нее уже были, и выбирала из шкафа туфли с потертостями на каблуках.       Для Гермионы она была самой красивой женщиной на свете.       Ее мама восхищается платьем Гермионы, хотя они знают, что свадьба прервет ее лето с ними.       Они даже не представляют, насколько коротким оно будет.

***

      Сегодня вечером, решает Гермиона. Она должна сделать это сегодня.       Она откладывала это на потом и до сих пор не давала себе поблажек, но это действительно нужно сделать. На это потребуется время, и Грейнджер больше не может откладывать.       То, что она планирует, сложно. Замысловато. Так и должно быть, чтобы добиться успеха. Это создает дополнительные трудности в деталях, и только так все получится.       Гермиона может умереть в любой момент на войне. Если она попадет в плен и не погибнет, ее родители будут использованы против нее. Их даже могут использовать, чтобы выманить ее из укрытия. Единственный способ предотвратить это — не допустить, чтобы их нашли, и она смирилась с тем, что нужно сделать.       Это было тяжело.       Каждый вечер, когда отец предлагает новую настольную игру, каждый вечер, когда мать спрашивает её мнение о том, или ином наборе рентгеновских снимков (все еще надеясь склонить дочь к магловской профессии стоматолога, а может, просто из ностальгии), мешает ей решиться. Слишком легко сказать «да» этим вещам в тот момент, слишком легко присоединиться к ним. Но не более. Гермиона знает, что на это потребуется время. Это… сложно.       И все еще трудно заставить себя. Если отбросить юридические аспекты (за это Гермионе грозит пожизненное заключение в Азкабане за использование нерегулируемых чар памяти в отношении двух магглов), как она может взять в руки палочку и направить ее на родителей? Пусть даже для того, чтобы обезопасить их?       В последний момент она хватает Рори. Она не держала Рори на руках уже много лет. Не так, как сейчас, когда ей нужно черпать силы у своего самого выносливого чучела. Это утешение, предназначенное для детей, и сейчас Гермиона отчаянно цепляется за него. С Рори под мышкой она неуверенно направляется в гостиную, где её мать смотрит новости.       Отец вышел на пробежку, и Гермиона надеется, что у нее достаточно времени. Она планировала сделать это индивидуально, и ей остается только надеяться, что инстинкт оправдается.       Она подходит к маме сзади. Рука с палочкой дрожит, и она сжимает ее левой рукой, чтобы укрепить, добавляя особые движения палочкой, которые показал ей Драко, чтобы придать империус. Сейчас важно не только то, что произошло в недавнем прошлом. А в том, что произойдет в ближайшем, обозримом, контролируемом будущем.       — Обливиэйт.       Вместе с дрожащим голосом текут слезы — реки слез, которые она не может сдержать. Она и не хочет, пока они окончательно не мешают ей говорить.       Гермиона говорит маме, что они должны переехать в Сидней, Австралию, чтобы выйти на пенсию, как она всегда хотела. Они с Лиамом начнут новую жизнь, о которой всегда мечтали, — возможно, это будет работа в стоматологии на общественных началах или что-то совсем другое, весь мир открыт для них. Они с мужем начнут все с чистого листа.       У них нет детей. У Гермионы перехватывает горло, и она долго борется с собой.       Но ей удается это сделать. Они хотели приехать в Сидней (или соседний город, где бы они ни жили), чтобы прожить вторую жизнь на пенсии. Они могут делать все, что захотят.       Гермиона падает на колени на ковер за диваном, чтобы мама ее не видела. Она прижимает Рори к груди и сжимает кулак, подавляя рыдания. Мама спокойно сидит на диване, молча слушает и впитывает, ожидая, что Гермиона расскажет ей дальше.       Они счастливы, — сквозь слезы сообщила Гермиона маме. Они никогда не хотели ничего другого. Они хотят быть вместе и жить на пенсии там, где всегда мечтали.       Она отправляет маму в спальню, чтобы та начала собирать вещи. Она отвечает за домашние вещи, за все необходимое для трансконтинентального переезда. Ее отец будет отвечать за финансовую реорганизацию. Гермиона будет помогать с закрытием их стоматологических клиник, нащупывая путь через все этапы. Но она сделает все возможное.       Они должны закрыть свои клиники, продать этот дом и купить новый в Австралии. Впрочем, там дом можно арендовать, а этот не обязательно продавать до отъезда. Но чтобы уехать, им нужно купить авиабилеты, место, где они смогут остановиться по прибытии, и все остальное. В голове у нее все плыло.       Как она может все это устроить? Как это может сработать?       Но это должно получиться. Джейн Рене Грейнджер встает и в трансе идет в спальню, намереваясь выполнить просьбу Гермионы.       Ей хочется кричать.       Не в силах сдерживаться, Гермиона кусает костяшки пальцев, надеясь, что боль выведет ее из отчаяния — чувства вины, несчастья и ненависти к себе. В этом не должно быть необходимости, но это так. Так и есть. И все это стоит того, если они будут в безопасности.       Вернувшись с пробежки, отец Гермионы заходит в комнату, встревоженный.       Почему она лежит на полу и плачет, уткнувшись в руку? Почему у нее в руках Рори? Все ли с ней в порядке? Ей больно?       Его беспокойство заставляет Гермиону разрыдаться, и она, прижавшись к спинке дивана, целится в него. Ее палочка трясется, а он лишь растерянно смотрит на нее.       Зачем она направила ее на него? Она никогда не делала этого раньше. Что происходит? Она в порядке?       Опустившись на колени рядом с ней, он смахивает со лба мокрые, слипшиеся от пота волосы. Его рука протягивается к ней, и он думает только о ней, когда она выдыхает второе:       — Обливиэйт.

***

      Свадьба в Норе состоится через шесть дней. Родители Гермионы уже улетели в Сидней, и ей остается только надеяться, что ее заклинание достаточно сильное, чтобы правильно внушить им мысль обо всех шагах, которые они должны предпринять после приезда.       Не имея возможности проверить их, она должна предположить, что так и будет. В противном случае она сойдет с ума. Это должно сработать. Должно, иначе она не сможет жить дальше.       Вместо того чтобы выставить дом своего детства на продажу, она просто закрывает его. Гермиона накладывает на него свои самые сильные иллюзорные чары, чтобы он казался обитаемым.       У ее родителей было несколько таймеров для света — простейшие устройства, которые включались и выключались в определенные часы, если их не было в городе.       Она накладывает чары на крыльцо и тротуар перед домом, так что если соседские газеты попадут туда, они исчезнут, как будто кто-то их собрал. Она звонит, чтобы остановить почту. От бесконечного количества мелких деталей ей кажется, что она сходит с ума.       Обо всем ли она подумала? Конечно, нет; как она могла? Но не забыла ли она о чем-то важном?       Гермиона перевела их расчетный счет и сбережения в филиале в Сиднее на имя Венделла и Моники Уилкинс. Они никак не связаны ни с ней, ни с ее семьей, и, по ее мнению, это должно быть достаточно безопасно. Ее родители уверены, что это их имена.       По мере того как ее присутствие исчезало из их сознания, Гермиона с ужасом наблюдала, как она исчезает с фотографий на камине, встроенных книжных полок и тумбочек у кровати ее родителей. Не веря своим глазам, она проследила за тем, как исчез дом, в котором она выросла. Фотографии, висевшие на стенах, были изменены. Семейные альбомы могли быть изменены навсегда.       В ужасе Гермиона схватила несколько своих личных семейных фотографий, которые хранились у неё в школе, но они оказались такими же, как и всегда. Видимо, если они принадлежали ей (и ее память осталась прежней), то обязательства новой реальности ее родителей их не затронули.       Гермиона задалась вопросом: если бы она показала кому-нибудь из них подобную фотографию, изменилась бы она на глазах? Если бы она стала тем, что они видели, пришлось бы ей соответствовать новой реальности, которую она создавала?       Она слишком боялась проверить это. Даже если это было неразумно, Гермиона крепко прижимала к груди свой собственный набор семейных фотографий.       Отец без единого слова усадил ее мать в такси. Это был самый тяжелый момент в жизни Гермионы — гораздо хуже, чем само забвение.       Её родители просто… ушли, как будто их дочери не существовало. И конечно же, в их понимании так и было. Гермиона была просто управляющей их домом, чем-то вроде агента по сдаче жилья, который приветливо махал им рукой, когда они отъезжали.       Это должно было успокаивать, и так оно и было — в маленьком, крошечном пространстве, застрявшем в дальних уголках ее сознания. Ее родители просто ушли, не сказав ни слова, не бросив ни единого взгляда.       Через несколько секунд Гермиона уже стояла в дверях дома своего детства. Она рыдала до тех пор, пока ей не показалось, что из её тела вытекли все возможные слёзы, и пока она не смогла выпустить из себя больше ни капли влаги. Все это было выжато за прошедший день, вместе с нервными окончаниями, болевыми ощущениями и чувствительностью.       Должно быть, она сходит с ума. Должно быть.       Она так сильно хотела к Драко. Она никогда не думала, что что-то может причинить такую боль.       Гермиона никогда не чувствовала себя такой одинокой. Она снова и снова ходит по комнатам своего дома, вспоминая свои юные годы здесь.       Когда она убегала от шершня и споткнулась, раздробив голень об угол патио, а мама подхватила ее на руки и понесла в дом. Там, в парадном холле, когда она была слишком мала и слишком спешила, чтобы смотреть, куда идет.       Она мчалась по коридору вслепую, не обращая внимания на мамины крики, запрещавшие ей бегать в доме. Как и все дети, она полагала, что знает, где находится, но что-то привлекло ее внимание. Сейчас Гермиона не может вспомнить, что это было. Может быть, оно стерлось из ее памяти от удара. Ее лоб ударился об угол, ведущий в гостиную. В тот момент отец был там и подхватил ее на руки.       Дверной проем на кухню запечатлел ее взросление. Она вставала на цыпочки, чтобы немного схитрить, всегда желая быть выше и старше, чем она есть. Если Гермиона прищурится, то все еще сможет разглядеть карандашные следы на краске рядом с наличником.       Только ее. Никаких братьев и сестер. Ни друзей. Ни родителей.       Ничего не осталось, кроме нее.

* * *

      Гермиона приземляется в поле рядом с Норой и тяжело садится в траву. Она не хочет идти внутрь. Пока не хочет. Ей невыносимо видеть Молли и Артура после того, как она потеряла собственных родителей.       До свадьбы еще целая неделя, но теперь ее ничто не держит в пустом доме ее детства, она могла бы заняться этим. Гермиона еще раз проверила, не забыла ли она что-нибудь. Задерживаться было незачем, и она успокоила боль, пообещав себе, что когда-нибудь вернется туда. Это будет не последний раз, когда она увидит свой дом.       Гермиона едва не отправилась на Гриммо. Эта мысль была на кончике ее языка, но она не успела ее проглотить.        Если Дамблдор мертв… что это значит для чар Фиделиуса?       Она не могла быть уверена, и пока не посоветуется с кем-нибудь из членов Ордена, ей лучше перестраховаться.       Итак, Нора.       Но теперь, оказавшись здесь, она не может удержаться. Дело не только в том, что она боится разрыдаться, когда Молли набросится на нее и задушит в огромных материнских объятиях.        Это не просто поговорить с Артуром (надеюсь, Рон уже сделал это) и откровенно рассказать всем о планах, которые они строят, и об опасностях, которые их подстерегают, — к таким вещам нужно относится очень серьезно. Гермиона будет просить у мистера Уизли помощи и совета и стараться не думать о том, что на его месте мог оказаться ее собственный отец.       И дело не в том, что Уизли регулярно устраивают семейные вечера игр.       Дело еще и в Роне. Прошло уже несколько недель с их разговора в Хогвартсе, и Гермиона не совсем понимает, в каком положении они находятся. В последние несколько дней все могло пойти в любую сторону.       Как будто эти мысли передаются в далекий дом, раздается голос:       — Гермиона?       Это Джинни, идущая к ней. Она одета в грязные джинсы и заляпанные кроссовки, при ходьбе она обмахивается руками. Кусочки грязи падают на землю.       — Мне показалось, что я услышала, как кто-то аппарировал. Я снова расчищала сад — глупость, ведь все равно придется делать это до свадьбы, а с тех пор они просто переедут обратно. Почему ты сидишь здесь? Мы не ждали тебя так рано!       — Это ведь не проблема, правда? — Гермионе это и в голову не пришло. У миссис Уизли сейчас довольно много народу, и она не стала предупреждать заранее.        Как-то это вылетело у нее из головы. Ну не может же она думать обо всем.       — Нет! Мы знали, что ты придешь, и ты снова остановишься в моей комнате. Никаких проблем. У мамы есть список дел, которого хватит до следующего года. Она просто заставит тебя работать.       Гермиона соглашается, но не делает ни единого движения, чтобы встать. Вместо этого Джинни опускается на землю, выставляя перед собой кроссовки.       — Все в порядке?       Нет. Не в порядке.        Грейнджер перестает сопротивляться и позволяет всему этому вылиться наружу. Это не крест Джинни, но это и не должно быть крестом Гермионы — и она не может нести это в одиночку. Она была так невероятно одинока.        Джинни обнимает ее и дает Гермионе выплакаться. Она не знает, сколько времени они просидели так в траве, но наконец ей стало легче. Словно клапан, на который было оказано чрезмерное давление, наконец лопнул. Ей это было необходимо.       — Давай же, — подбадривает ее Джинни, — давай устроим тебя. Хочешь, принять горячий душ перед ужином? Где твои вещи?       Она достает свою единственную сумку, и Джинни пристально смотрит на нее.       — Это все? Это все, что ты взяла с собой?       — Ну, не совсем.

***

      Ей повезло. Рон и его братья примеряют свадебные мантии, и Гермиона, поднявшись наверх, машет им рукой. Миссис Уизли нигде не видно…пока… и Грейнджер вздыхает с эгоистичным облегчением от временной отсрочки.       На ужин собрался полный дом (полная Нора?), и Молли, похоже, была несколько раздосадована.       Может быть, это потому, что у нее и без того хватает забот, но на деле оказывается, что это еще не все.       С осторожностью вокруг Гриммо Нора превратилась в фактическую штаб-квартиру Ордена. Слишком удобно, что здесь уже скопилось столько людей. Но больше всего Молли беспокоит предложенный план по доставке их самого важного объекта.       Для Грейнджер это тоже звучит безумно. Обычно у неё на этот счёт крайне резкое мнение, которое она озвучивает так громко, как это необходимо, чтобы быть услышанной. Но Молли и так много делает, и Гермиона обнаруживает, что слишком эмоционально истощена, чтобы просто сидеть и наблюдать.       Четырнадцать человек.        Семь Гарри (как будто Гарри когда-нибудь согласится на это, а ведь это совсем другая проблема для Грозного Глаза). Три способа передвижения к убежищу. А поскольку на приготовление обратного уходит целый месяц, Грозный Глаз работал над этим планом довольно долго.       Входило ли в его стратегию то, что он выложил его всем остальным именно сейчас? Или некоторые люди знали?       Беглый взгляд на стол подтверждает ее теорию. Люпин и Кингсли слишком спокойны, а единственное видимое сомнение Артура проявляется, когда он бросает взгляд на свою жену.       Молли приходит в бешенство, когда подсчитывает и понимает, что большинство членов ее семьи так или иначе примут участие.       Грозный Глаз предпринимает неудачную попытку оправдать свою блестящую идею. Он зарывается еще глубже, и один за другим другие, не Уизли, выходят из комнаты.       Чувствуется, что это семейное дело.        Гермиона замечает Джинни прямо в гостиной, даже не пытающуюся скрыть, что подслушивает.       — Честно говоря, я думаю, что с таким же удовольствием пересижу это время.       Гермиона может посочувствовать ей. Она включена в этот совершенно безумный план, и хотя она рада помочь, это звучит как самый запутанный и опасный вариант, который только можно было придумать. Если все пройдет гладко, это будет просто чудо.       Если бы дело было только в желании узнать, что происходит, все было бы иначе. Но все семь пар будут разделены, и каждая из них будет представлена самой себе. Никакой связи между парами. Никто ничего не узнает до тех пор, пока они не соберутся в Норе. Те, кто ждет там, будут знать больше, чем кто-либо другой. Джинни в завидном положении.       Небольшие разговоры вспыхивают, когда люди тихо совещаются. Похоже, у всех есть мысли, которыми они не хотят делиться со всеми. Джинни пристраивается рядом с Гермионой на одном стуле.       — Я имею в виду, ты можешь себе представить? Если бы мне пришлось быть «Гарри»? Думаю, я бы отказалась. Я бы никогда не подумала, что откажусь, если бы меня, наконец, действительно попросили, но… быть Гарри? Моим парнем? Ну, моим…       Этот беспорядочный поток сознания обрывается, и Джинни поднимается. Что бы ни происходило между ней и Гарри, Гермиона не знает, но Джинни уверена, что это лишь мимолетная заминка. И это ее заслуга. Не дело подруги оспаривать это. Джинни говорит о гораздо более важном моменте, который сейчас проникает в ее воображение.       Она и Флер будут единственными ведьмами, которые будут участвовать в этом, и это… к лучшему. Определенно к лучшему. Она не уверена, что Делакур думает об этом плане (и думала ли она вообще о тех же последствиях, которые теперь навсегда засели в мозгу Гермионы, терпеливо ожидая, когда их переиграют на самом деле). У этих мыслей есть неудачное наглядное пособие в виде Джинни, которая теперь беспорядочно жестикулирует вокруг своей промежности.       Гермиона вздрагивает.       — Пожалуйста, не надо, Джин. Я рада за тебя, что ты избежишь этого, но я не могу об этом думать. Пожалуйста.       Лицо Джинни становится смертельно белым, а глаза тревожно выпучиваются.       — О, боги. Я даже не думала… ты узнаешь… ты увидишь… о, боги!       На этом все и закончилось. Не в силах похвастаться красноречием, Гермиона идет другим путем.       — Может, мне не придется писать? Кто-то должен сказать Гарри, чтобы он ограничил употребление жидкости.       Джинни взрывисто фыркает и закрывает рот рукой.       — Не говори мне ни слова, — заявляет она, качая головой, — никогда, никогда. Поклянись!       Поскольку Гермиона и так уже скрывает от Джинни, что знает о ручке и Роне из первых рук, она может добавить к этому и Гарри.       — Рано или поздно ты увидишь его своими глазами, но я клянусь, что не расскажу тебе никаких подробностей обладания им из первых рук… если Гарри вообще согласится на это, в чем я сильно сомневаюсь. Договорились?       Джинни пропустила мимо ушей вероятность того, что Гарри вообще откажется от этого плана.       — О, я видела его. Я просто не хочу представлять, что он у меня. И я не хочу, чтобы он знал, что у меня это было. Что я была им. Ну, ты понимаешь.       Джинни, стоящая посреди гостиной закрывая лицо ладонью, приобрела впечатляющий оттенок красного.       — И я не хочу знать, как быстро… или легко, или как часто, что бы то ни было… когда бы то ни было… он…       Борясь с желанием открыто поморщиться от этого, Гермиона может предложить лишь одно мудрое решение.       — Сомневаюсь, что это будет происходить, пока мы пытаемся доставить его сюда, и он знает, что есть еще шесть таких же, как он. А что, если то, что случится с ним, случится со всеми, кто находится под действием оборотного?       Как часто волшебники испытывают эрекцию?       Гермиона уверена, что она права, что сейчас не самое подходящее время для таких вещей, но, может быть, они действительно не очень-то контролируют это.       Кто знает? А что, если все телесные реакции отражаются в зеркале под действием обратного?       Джинни, очевидно, никогда не задумывалась об этом. Гермиона тоже не задумывалась. На самом деле ей хочется повернуть весь этот разговор вспять. С каждой минутой он становится только хуже.       — То есть, я не думаю, что это работает именно так… на самом деле, я уверена, что нет. Но если бы я владела… если бы у меня был… если бы люди выдавали себя за меня, думаю, мне бы это, по крайней мере, пришло в голову. Я бы очень старалась не…       — Пора спать? — Джинни брезгливо прикрывает глаза рукой, оглядываясь по сторонам, как будто вся комната слушает этот развивающийся сценарий. Гермиона с радостью соглашается.       — Да, пойдем. Пожалуйста.

***

      Рон делает вид, что все в полном порядке и что их ссоры в Хогвартсе не было.       Может быть, это и недостаток гриффиндорской храбрости, но она с этим смирилась.        На большее у нее не хватит душевных (или эмоциональных) сил.       Он бросает на нее оценивающий взгляд, пока они сидят с его отцом. Мистер Уизли был проинструктирован — в некоторой степени. Ему не нравится, что его держат в неведении относительно того, почему они должны быть так подготовлены, но он понимает двусмысленность, присущую возвращению в Хогвартс. Никто не знает, какой теперь будет школа, и Артур понимает, насколько осторожными они должны быть, когда речь идет о Гарри.       Гарри не может рисковать. Они не могут просто взять и вернуться первого сентября, пока не узнают больше о том, какая политика будет в школе и кто будет в ней главный. Это значит, что рано или поздно Пожиратели Смерти придут за ним.       Оставляя Гарри в Норе, Артур подвергает риску свою семью. Это слишком очевидное убежище. А Рон и Гермиона будут с Гарри, и это безопаснее, чем в Норе или замке.       Этого изложения фактов совершенно недостаточно для Молли, которая отказывается их принимать.       Конечно, в Норе безопасно.       Молли настаивает на том, что безопасность означает, что они могут признаться о крестражах — если Гарри вообще будет склонен к этому. Гермиона действительно не знает, но это не ее дело. Рон тоже не хочет признаваться, ведь он не рассказывал отцу больше минимума.       Со здоровым уважением к местонахождению жены Артур все же соглашается принести им одну из палаток, которые они использовали на Кубке мира по квиддичу. В ней будет много полезных вещей, включая элементарную кухню и индивидуальные спальные места для троих.       Артур упоминает эту деталь так непринужденно, что у Гермионы щемит сердце от жалости к собственному отцу.        Конечно, все они спят по отдельности. Артур — восхитительный отец, и Гермиона сглатывает плотный комок в горле.       Возможно, Джинни рассказала Молли и Артуру о родителях Гермионы. Она не может знать наверняка. Они кажутся такими же заботливыми и внимательными, как и всегда, — только еще более занятыми в преддверии свадьбы. Уровень осведомленности Рона так же загадочен для нее. Он не из тех людей, которые добровольно вступают в ужасно неловкие и эмоциональные разговоры, поэтому она не ожидает, что он затронет эту тему.       И это ее вполне устраивает. Чем меньше шумихи, тем лучше. Гермиона не планирует сообщать эту информацию добровольно. Ее умение разделять информацию становится отличной тренировкой.       Покой нарушает незапланированный дуэт хаоса, хотя она должна была предвидеть такую вероятность, если не больше.       — Ронникинс, он уже готов, — подтрунивает Фред, просовывая голову в дверной проем.       — Иди посмотри, пока у тебя не полный желудок, — добавляет Джордж.       Это не было адресовано Гермионе, но она не могла проигнорировать подобную подсказку. Никто не может. Да и желудок у нее не полный, так что вполне возможно. Она отмечает свое место в книге и молча идет следом.       Они поднимаются по узкой, извилистой лестнице, закручивающейся вверх, вверх, вверх. Они проходят мимо комнаты Джинни, Фреда и Джорджа, Перси и, наконец, попадают в комнату Рона. Без предисловий близнецы открывают дверь на чердак (на самом деле это скорее дверь шкафа), и на Гермиону обрушивается ужасный запах. Она сдерживает рвотный позыв, но только на время.       Обернувшись к коридору, она вдыхает гигантский глоток свежего воздуха, на котором может немного задержаться. Может быть.       — Давай иди, — подбадривает ее Джордж, может быть, потому, что она стоит в самом конце. Ей нужно сделать это, пока она еще может задержать дыхание, и Гермиона пробирается вперед.       Грейнджер наклоняет голову, чтобы заглянуть на чердак, и жалеет об этом. Сразу же. Она чувствует себя виноватой в том, что испытывает отвращение, но ничего не может с собой поделать. Она закрывает рот рукой.       У бедного упыря на лице самое абсурдно-оптимистичное выражение. На нем пижама (предположительно Рона), демонстрирующая тощие лодыжки. Они в оранжевую и белую полоску, из-за чего Рон кажется еще выше, чем на самом деле. Оранжевый цвет, несомненно, принадлежит Пушкам, любимой команде Рона. Тот же ужасный оттенок покрывает всю его спальню от пола до потолка и, по крайней мере, половину его одежды.       Глаза упыря темные и блестящие, но счастье в них невозможно перепутать. Он, кажется, даже не замечает гигантских язв на щеках и лбу, и Гермиона задумывается, есть ли в них хоть какая-то чувствительность.       Может, это просто чары зачарования или что-то более долговечное, но не болезненное?       Он сворачивается калачиком на маленькой подстилке, сложив ноги крест-накрест, и одобряюще улыбается.       — Он не может говорить, но это подходит.       — Чертовски гениально! — радостно восклицает Рон, похлопывая Фреда по плечу.       Гермионе приходится вдохнуть побольше воздуха, и, извиняющимся взглядом посмотрев на упыря (который кажется совершенно невозмутимым), она убегает обратно в коридор.       — Что… — задыхается она, — что это?       — Это наш упырь!       — Это я итак поняла, — огрызается она, но глаза Джорджа сверкают на нее.       — Он — Рон… болеющий драконьей оспой.       Из-за нехватки кислорода Гермионе понадобилась дополнительная минута.       — О.       Драконья оспа вопиюще заразна и может приковать человека к постели на несколько месяцев. Никто не захочет приближаться к этому упырю ближе, чем на десять метров. А с рыжими волосами, которые ему сделали близнецы, пятнами, и пижамой… он действительно великолепен.       — Что бы ни говорила мама, они придут сюда, когда вы не появитесь в школе. Если мы попытаемся сказать, что Ронни живет у нас в магазине, они будут проверять там. Мы должны им что-то дать — тем более что они не смогут проверить твой дом, Гермиона.       Ее кишки сворачиваются в клубок, и Джордж обнимает ее за плечи.       — Не волнуйся, Гермиона, мы все идем на жертвы. Упырь — мы назовем его Рэтбоун — будет жить в комнате Ронни. Спать в его кровати? Опаньки. То есть это практически одно и то же, понимаешь?       Она знает их чувство юмора, но все равно это слишком грубо. Это настолько оскорбительно абсурдно, что она находится между ехидным смешком, пинком в голень и рыданием. Он, кажется, понимает, что шутка не пройдет, и обнимает ее крепче.       — Нам очень жаль, милая. То, что ты сделала, невероятно. И мы здесь ради тебя, хорошо? Все мы.       Она начинает плакать, радуясь тому, что ее лицо спрятано в ключице Джорджа. Фред (она предполагает, что это Фред, так как Рон не стал бы этого делать) обхватывает ее сзади, создавая сэндвич из Фреда и Джорджа с Гермионой посередине.       И конечно же, Фред не может не разрядить напряженную обстановку, потеревшись бедрами на ее заднице и заставляя ее смеяться. Чем больше она пытается отодвинуться от него, тем сильнее соприкасается с Джорджем.       В этом нет ничего сексуального, но у Рона сводит челюсти и он складывает руки. Внимая своему младшему брату, близнецы отпускают ее.       — Расслабься, Ронни, мы просто шутим. Ронни немного нервный, — признается Фред Гермионе, позволяя ей первой спуститься по лестнице.       — Перестань называть меня Ронни, — бормочет их брат.       — О, Ронни, не волнуйся. Это все равно лучше, чем Рэтбоун. Или ты можешь поменяться с ним, если хочешь. Он не хотел бы ничего лучше, чем быть Ронникинсом.       — Ты просто не ценишь то, что у тебя есть, — сказал Джордж знающим тоном.       — Он оценит, после того как мы все станем «Гарри» завтра вечером, — хмыкает Фред.       — Боги, вы можете себе представить? Ужас. Я с ужасом жду этого.       — Он никогда не пойдет на это, вы же знаете, — Гермиона считает, что она просто обязана озвучить этот базовый факт.       — Грозный Глаз поручил нам проследить за тем, чтобы он это сделал.       Гермиона не уверена, что хочет это знать, но, вероятно, так и будет. Гарри поднимет шум. В том, что принуждение, за которое отвечают близнецы, будет иметь место, она не сомневается.       — Ну, значит, ты не боишься этого так сильно, как я, — подает она голос. Оба близнеца замирают на лестнице и разражаются синхронным хохотом, когда до них доходит весь смысл сказанного.       Джордж снова обнимает ее за плечи, превращая следующие несколько шагов в изящный танец.       — У Гермионы будет члеееееен, — беззлобно поет он, и его насмешки эхом разносятся по высокой лестнице.       — Скорее он будет у Гарри! — тщетно протестует она. Фред и Джордж слишком сильно смеются, чтобы услышать ее. Она пытается снова, громче и настойчивее, — хватит говорить о членах! Вы все мне как братья, ради Салазара! Это отвратительно!       У Рона тоже отвисает челюсть, но она этого не замечает.