Часть 30

      Сирень.       Она окружает его, и Драко не может остановить несколько глубоких вдохов. С закрытыми глазами он как будто снова оказывается в Хогвартсе.       Но здесь есть не только сирень. Это… лакированная кожа. Есть оттенок пергамента, но это не совсем то. Это больше похоже на хруст новой книги, на то, как впервые сгибаешь корешок и чувствуешь запах страниц. Иногда ему кажется, что он чувствует запах Ванны Старост, редких масел и бальзамов, которые используются в воде, но это второстепенно по сравнению с остальным.       Уникальное сочетание этих компонентов не позволяет Драко слишком глубоко вникать в то, какой именно компонент воздействует ниже пояса. Он может разумно сузить круг поиска между запахом шампуня Гермионы и ароматом новых туфель на шпильке, которые он купил для нее (четыре пары, если кто-то считал).       Благодаря безграничным познаниям Пэнси в моде и связанных с модой деталях, он знает, что описание «лакированные» добавляет лишь блеск коже. В остальном это обычная кожа со всеми сопутствующими ей великолепными и дорогими запахами.       Он хочет облачить Гермиону во все роскошные вещи, которые только может придумать. Новые, изысканные, богатые, редкие. Она и есть все эти вещи.       Редкость, богатство, изысканность — все это характеризует и книгу Элиота, но он не станет просто посылать ей ее с совой. Драко подождет, пока не увидит ее снова. Это будет достойной экстраполяцией его ликования.       Он продолжал читать роман Кристи «Н или М?», понемногу кажды день. Главные детективы — пара по имени Таппенс и Томми. В этой книге они среднего возраста, но знакомы с детства. У Драко есть четкое ощущение, что есть еще книги, кроме этой, но сюжет, похоже, не зависит от того, читал ли он предыдущие истории.       К этому моменту он уже довольно далеко зашел и не может отрицать, что ему нравится. В противном случае Малфой бы не стал продолжать, но все равно приятно осознавать, что ему это нравится.       Таппенс опережает Томми в поисках нужного места в их детективной работе, среди прочих достижений.       Драко не может не задаться вопросом, взяла ли Кристи за привычку писать умных и независимых женщин в те времена, когда (по крайней мере, в мире волшебников, не то чтобы многое изменилось с тех пор) женщины считались второстепенными по отношению к своим партнерам.       Он подозревает, что так оно и было, и это не праздное предположение, что именно это в значительной степени и привлекло Гермиону к ним — даже в детстве. Возможно, дело было не только в тайне детективной работы. Вероятно, она даже не знала, что именно привлекает ее больше, и Драко отчаянно хотел бы подискутировать с ней об этом лично.       Он закрывает глаза и снова глубоко вдыхает аромат сирени, кожи и новых книг. Или, возможно, подержанных книг. Книги.       Амортенция, которую он варит, приятно пахнет, и Малфой думает, что просто оставит ее в котле. Нет причин уничтожать ее. В принципе. Он позволит Снейпу разлить несколько по склянкам, ведь на приготовление амортенции уходит немалое количество времени и сил. Но даже если ее присутствие здесь излишне, она создает восхитительную атмосферу для Драко в лаборатории зелий.       С таким же успехом можно ее оставить.       А может, он возьмет одну-две склянки для себя, чтобы откупорить и нюхать Гермиону. А что?       Может, больше двух.        Но это означает лишь то, что ему не придется нюхать свои образцы, пока этот полный котел будет стоять на столе во второй лаборатории Снейпа.       Снейп не жаловался на это вторжение, что… любопытно. Не похоже, чтобы здесь было много места для ненужных проектов. Драко стало интересно, чем пахнет зелье для крестного.       Что бы это ни было, он не возражает против его присутствия здесь. Почему бы ему всегда не держать здесь котел с амортенцией? Было бы здорово, если бы у Драко была своя домашняя лаборатория. Кто-нибудь (*кашель*) мог бы убедить его иметь такой котел в каждой комнате.       Он знает, что лучше не спрашивать об этом Снейпа.       С другой стороны, Северус не спрашивает Драко о его навязчивой идее варить амортенцию или о его странном (и исключительном) пристрастии к магловской фантастике.       Тренировки по легилименции не имеют смысла. Снейп не хочет рисковать, чтобы Драко проник в его мысли — хотя бы немного, чтобы подстегнуть уверенность в себе и мотивацию для дальнейших занятий, как это мог бы сделать настоящий преподаватель. Они тренируются и тренируются, но со Снейпом у него ничего не получается. Он уже перестал надеяться на что-то другое.       Это не будет иметь значения, пока кто-то, кроме крестного, не проверит его. Драко не может понять, насколько это вероятно, и на всякий случай старается изо всех сил на уроках. Он всегда был тем, кого успехи (неважно, насколько маленькие) заставляют двигаться вперед, и ему приходится бороться с постоянными неудачами в противостоянии со Снейпом.       Ему и в голову не приходит, что Северус может захотеть пройти испытание. Не то чтобы Драко мог сравниться с Темным Лордом, конечно, но это все равно что-то. А еще он проверяет, не зазнался ли Снейп.       Возможно, ему просто скучно, но все это не кажется Малфою возможным.       Единственное, что его волнует, — это Гермиона. Он гадает, сможет ли написать ей в безопасное место.        Где она? Наверное, все еще дома.       До начала семестра в Хогвартсе еще почти четыре недели, и не то чтобы он думал, что она вернется.       А вот они со Снейпом вернутся.       Люциус вернулся домой. Драко не разрешили его навестить, отмахиваясь случайными отговорками о загруженности, стажировках и сборе ингредиентов в Дании… в любом месте. Но это может быть где угодно, лишь бы не в поместье. Понятно, что Снейп не верит отцу, что тот не станет допрашивать его в свободное время.       Люциус все же однажды посещает маленький дом Снейпа, чтобы поблагодарить сына за прилежное отношение к своей миссии. Драко изо всех сил старается казаться покорным и благодарным за возможность блистать.       Снейп, похоже, работает сверхурочно, отвлекая старшего Малфоя, говоря больше, чем Драко когда-либо слышал от него, и сбивая Люциуса с толку вероятными планами, возможными стратегиями и прочей чепухой.       Но для Пожерателя, только что вышедшего из Азкабана, ничто не является бессмыслицей. У всего есть потенциал, и он впитывает каждую деталь, как обезвоженная губка.       Он слишком занят Снейпом, чтобы уделять сыну много внимания, и просто пускает в ход различные общие похвалы за то, что он ценный член дела. Драко удивляется, как он раньше не замечал фальши (если не фальши, то откровенного отчаяния) в словах отца.       Драко даже не успевает спросить о матери, как отец (исхудавший, слегка дрожащий, заметно замерзший, с неприемлемо редеющими волосами и нетвердыми руками) направляется к камину, чтобы вернуться в поместье. Можно было бы подумать, что он радуется возможности побыть в доме, где нет Темного Лорда — пусть даже временно, — но каждому свое.       Проницательный Снейп улавливает эту невербальную склонность.       — Твоя мать скоро уедет.       Глаза Драко встречаются с глазами его крестного, черными и пустыми, как и всегда.       — Ей нужен отдых, и твой отец это понимает. Она там уже некоторое время одна и заслуживает хорошего отпуска.       Такая позиция ни у кого не вызывает сомнений. Однако не менее понятной была бы позиция, согласно которой Нарцисса сильно скучала по мужу во время его заключения в течение последнего года и хотела бы побыть с ним. Только с ним.       Что-то во взгляде Снейпа останавливает его вопрос. Его мать будет далеко и в безопасности, впервые с мая прошлого года. Это ни с чем не сравнимое облегчение. Наконец-то это однозначно хорошие новости. Драко опускает голову в быстром полукивке и моргает, обдумывая возможные варианты.       Люциус снова будет управлять Малфой Мэнором по своему. Он по-прежнему будет жить с Темным Лордом, чему, несомненно, будет рад. Гордыня может заставить его переполниться до краев и лопнуть.       Драко думает, что, скорее всего, он выбрал бы этот путь, несмотря на то, как сильно Нарцисса скучала по нему во время его заключения, и задается вопросом, склонна ли его мать согласиться с этим. Что она должна думать об этом?       — Завтра вечером меня не будет, — объявляет Снейп без каких-либо последующих подробностей, — ты будешь в «Дании».       Драко уже смирился с этим. Такова жизнь со Снейпом. Если есть что-то примечательное, крестный иногда делится этим позже.        Драко не настолько наивен, чтобы думать, будто он получает все — или даже большую часть. Иногда Малфой получает лишь, первоначальное заявление о чем-то. Только Снейп может сделать декларативное заявление двусмысленным так, как это делает он.       Уже почти конец июля, а Драко с трудом верится, что он здесь уже четыре недели. На самом деле, чуть больше. Дни, проведенные со Снейпом, как правило, тянутся друг за другом — как и следовало ожидать. Его задачи и ожидания редко меняются.       В сентябре Северус точно примет управление Хогвартсом. Драко вернется в качестве студента, но в несколько возвышенной роли. Он станет официальным учеником Снейпа.       Когда-то это вызывало у него чувство гордости. Это было бы чем-то, чем он мог бы похвастаться перед другими, более слабыми учениками. Теперь же это просто факт в его биографии. Чем это ему поможет? Именно так Малфой должен думать о вещах сейчас, а не о том, как они помогут ему в социальном положении (что было единственным важным соображением раньше).       Он больше ничего не слышал об охоте на Пэнси и Тео. Драко не уверен, что должен спрашивать об этом, хотя Снейп все чаще дает понять, что он мог бы спросить — если бы был слегка смелее.       Малфой не уверен, что это так. Его крестный по-прежнему выглядит устрашающе. Драко хотел бы быть более уверенным в преданности Снейпа, но пока он воспринимает только то, что открыто.       А это не так уж и много. В конце концов, лучше перестраховаться. На кону стоит нечто большее, чем сам Драко.       Потренироваться в перемещении по этому безмолвному полю боя — это облегчение. Это умственное упражнение, которого он не ожидал. Драко обнаружил, что получает удовольствие от игры, пока может думать о ней в таком ключе.       Если же думать о ней с теми ставками, которых она требует, то он снова погружается в окклюменцию, в свою растущую способность разделять свои тревоги.       Не зная ответов на вопросы (или даже их параметров), Драко не должен замыкаться в себе в приступе паники. Он может проанализировать то, что знает и чего не знает, используя окклюменцию, чтобы высвобождать по одному факту за раз. Малфой может разбирать вещи с терпением и рациональным мышлением.       Он становится лучше в этом.       Что касается того, что он не может разобрать (например, текущий статус безопасности Гермионы, связанный с ее местонахождением; текущая близость Гермионы к волшебникам, которые определенно, абсолютно точно, хотели бы, чтобы она принадлежала им любым способом, включая постель; расстояние Гермионы до физической опасности любого рода и ее способность распознавать ее и защищаться от нее), Драко практикует сдерживание этого в уголке своего сознания.       Он не может ей помочь. Не может помочь физически, находясь рядом, и не может помочь мысленно, проецируя на нее свои дико оптимистичные мысли или катастрофизируя. Лучшее, что он может сделать, — это представлять ее и надеяться, что с ней все будет в порядке. Он не может позволить себе закрутиться, поэтому и не делает этого.       Снейп проверяет это почти ежедневно. Малфой задается вопросом, знает ли Северус изнутри, как он борется с тревогой. В равной степени вероятно, что да, или он просто чувствует это — так, как это может делать мастер окклюменции. В конце концов, для Драко это не имеет значения. Он практикует одно и то же.       Крестный, не говоря об этом открыто, кажется, доволен его успехами. Сигналы могут быть самыми незначительными: десятиминутное сокращение времени практики или неохотное предложение выпить чаю в самом конце. Обычно это не сопровождается разговорами, но Драко и не ждет, что Снейп начнет их.       — Почему Дания? — это кажется вполне безобидным вопросом.        Это не может показаться назойливым, но нужно найти баланс между безобидным вопросом и вопросом, который отнимает время — как в тот раз, когда Драко спросил своего крестного, какая у него любимая книга.       — Существует чрезвычайно эксклюзивное и секретное общество зельеваров, которое действует в Копенгагене. Я учился там у одного мастера.       Боже правый.       Драко едва не падает со стула и вынужден напрягаться еще сильнее, чтобы сдержать откровенное побледнение лица.       — Никто не будет спрашивать, потому что завтра вечером они все будут очень заняты, но если кто-то захочет… или, не дай бог, попытается заглянуть… тебя здесь быть не должно. Ты понял?       Это означает, что Малфой должен прятаться, как ребенок, если кто-то заглянет по камину. Он не уверен, как относится к такому указанию. Вместо этого Драко отвечает:       — Ну ладно.       Искушение берет верх. Его рот действует вместе с ним, и, возможно, Снейп простит ему одно такое упущение раз в три или четыре дня.       — Что все остальные собираются делать завтра вечером, сэр?       По крайней мере, он добавил «сэр». Снейп все равно смотрит на него. Ответ занимает достаточно много времени, и Драко возвращается к чаепитию, глядя в окно на унылый вид улицы Спиннерс-Энда.       — Завтра вечером Гарри Поттера будут перевозить. Темный Лорд планирует нападение.       Драко подумал, что мгновение назад был шокирован. Но это было не так.       Когда-то он был бы рад возможности поучаствовать в столь серьезном задании. Когда-то. Теперь же он несказанно (и хорошо, ведь он до сих пор потрясенно молчит) благодарен своему крестному за то, что тот уберег его от этого.       Осознание того, что Снейп по-прежнему принят — нет, обнят — Орденом, шокировало Малфоя, но он постарался взять себя в руки.        Северус не объяснил, как ему удалось сохранить их доверие. Драко оставалось только предполагать, что Снейп все держит в своих руках, как это всегда бывает, как бы смехотворно это ни звучало.       Крестный наливает себе еще чаю, похоже, закончив сбрасывать кирпичи на голову ученика. Впрочем, Драко полагает, что он и в самом деле спрашивал. В этом смысле: ничего не предпринимать, ничего не приобретать.       — Как?       Он даже не уверен, какую часть вопроса имеет в виду. Снейп любезно отвечает на оба вопроса — вроде как.       — Авроры и члены Ордена сопровождает его в лачугу Уизли. На дату переезда повлияли разные факторы, но все решится завтра вечером.       Кажется, Снейп что-то утаивает, но, как это почти всегда бывает, Драко не зацикливается на этом. Он все еще удивлен, что ему удалось узнать так много, но у крестного есть еще кое-что для него.       — Нападение произойдет во время их транспортировки, надеясь, застать их врасплох.       Драко обдумывает это, размышляя, что он думает по этому поводу.        Что, если все получится? А что, если не получится? Но, скорее всего, на эту тему он больше ничего не узнает. Считая, что ему пока везет, он отклоняется от темы.       — Вы слышали что-нибудь о Гермионе, сэр?       Глаза Снейпа сужаются по краям, как будто Драко что-то уловил, но выражение его лица тут же выравнивается.       — Она с Уизли, несомненно, мечтает сброситься с крыши, прежде чем провести еще хоть минуту в этой психушке, которую они называют домом.       Не видя дома Уизли лично, это (плюс предыдущее замечание о «лачуге»), тем не менее, вполне соответствует представлениям Драко об этом месте.       — И прежде чем ты спросишь, нет, я сам не видел ее.       — …Почему же она уже там?       Снейп отставляет чашку с чаем и проводит пальцами по носу.       — Сообщают, что она приняла очень благоразумное и правильное решение, чтобы защитить своих родителей-маглов. Она переселила их.       Его кровь стынет в жилах, и Драко вздрагивает. Если Снейп считает этот поступок «благоразумным», значит, он был необходим. Возможно, дома ей было небезопасно.       Если они не вернутся в Хогвартс (и особенно если завтра вечером нападение на Поттера не удастся и он снова сбежит), вполне реально предположить, что Пожиратели начнут всерьез охотиться на них троих. Их дома будут проверены в первую очередь, даже если это покажется слишком очевидным.       — Она… в безопасности с Уизли? — его желудок неприятно заурчал, когда он выдавил из себя эту мысль. Ему невыносима мысль о том, что этот придурок и его придурочная семейка обеспечивают ее безопасность.       Это должна быть его работа, а он не может ее выполнить. Самое большее, что он может сделать, — это сидеть здесь, как хороший мальчик, и избегать того, чтобы его разум разрушали лучшие легилименты мира, пока он не вернется в Хогвартс без нее.       А где она будет? Все еще с этим рыжим придурком?       Его страх и ревность слились воедино, сжав легкие, и он повесил голову.       У него это получается лучше, напомнил себе Драко. Разделить все по полочкам. Загнать эти чувства в соответствующие углы (у страха и ревности есть две разные области.       Неважно, была ли это хорошая идея, когда он создавал вещи, или нет, но он держит их отдельно в своем сознании).       Его локти уже лежат на коленях, когда он наклонился к Снейпу, чтобы поговорить, и повесил голову, чтобы вдохнуть.       Может быть, это изменение осанки и не покажется ему отклонением от нормы, но его удача в этом разговоре иссякла.       — Чтоб я сдох, — насмешливо ругается Снейп, и этого достаточно, чтобы Драко отстранился. Тон стандартный, но ругательства не такие, и Малфой поднимает голову, чтобы оглядеться. Он еще не до конца загнал ревность в соответствующую коробку, но страх был отброшен в сторону.       — Я в порядке.       — Еще бы. И да, нелепая лачуга, которую они называют домом, получила всю возможную защиту, которую только могут предоставить Орден и Министерство».       Это заявление сопровождается блеском в глазах Снейпа, который означает, что здесь есть что-то еще — возможно, еще один слой или оговорка.        В обычной ситуации Драко не стал бы настаивать. Но что-то в этом блеске в сочетании с преодолением страха заставляет его рискнуть и предположить нечто худшее. Ему кажется, что он знает, что это такое, но подтвердит ли это Снейп?       — Темный Лорд собирается установить контроль над Хогвартсом. Сколько времени пройдет, прежде чем он установит контроль над Министерством?       — Недолго.       С этими словами Снейп встает и отправляет свою чашку с чаем на кухню, где эльф занималась посудой. Драко не может сдержать ни своих последующих действий, ни паники, просачивающейся в его голос.       — Как долго это «недолго»?       В ответ он ничего не слышит: по коридору проносится мантия Снейпа, хлопая об открытые дверные ставни.       — Как долго это «недолго»?!

***

      Как и предполагала Гермиона, Гарри воспринимает их план не очень хорошо.       Когда они приходят, обстановка уже напряжена, хотя Гарри, несомненно, рад всех видеть.        Он был один здесь, без всякой компании, кроме тёти и дяди, и бесконечно размышлял о том, что случилось с Дамблдором, и некому было вырвать его из этого мазохистского круговорота. Гермиона видит это в его глазах — мертвенность, тусклое страдание там, где должен быть зеленый блеск.       Гарри еще хуже воспринимает потенциальное перемещение, когда его валят на землю и вырывают горсть волос. Гермиона не может его винить. Плохо быть единственным «ребенком» в комнате (если учитывать возраст, а именно для этого они здесь и собрались — чтобы перевезти Гарри, пока он официально не достиг совершеннолетия). К тому же он не имел права голоса в плане, о чем ему постоянно напоминает Грозный Глаз.       Это не помогает и перерастает в ссору. Гарри кричит, что, конечно, он не стал бы придумывать план, подвергающий опасности всех, кого он любит, а Грозный Глаз, должно быть, сошел с ума, раз даже задумался об этом. Джордж возражает, что это часть имени человека, в конце концов, но никто, кроме Фреда, его не слышит.       Грозный Глаз действительно может быть сумасшедшим, потому что он парирует в Гарри, говоря, что они могли бы включить в этот план Джинни и сделать полную зачистку «людей, которых любит Гарри», находящихся под угрозой. Тогда в дело вступает даже Артур, потому что это действительно абсурд. Существует восемь различных причин, по которым Джинни не должна участвовать в этом. Но это отвлекает Гарри (может быть, Грозный Глаз все-таки не безумен; теория для последующей проверки) настолько, что Билл хватается за клок волос, торчащий из его макушки, и тянет.       Гарри красочно ругается, отталкиваясь от бокового столика. Все остальные, давно смирившиеся с этим безумием Грюма, выстраиваются в очередь, чтобы получить немного зелья.       — Сколько времени это займет? — спрашивает Тонкс у своего наставника, имея в виду подготовку к превращению в «Гарри», само извлечение или время действия дозы оборотного. Предположительно, это стандартный час. Гермионе это не приходило в голову, и она очень надеялась, что все закончится не больше чем через час.       Волдеморт сможет опознать Гарри только по характерной угрюмости, с которой он наблюдает за тем, как все допивают свое (не очень) вкусное зелье — хотя Гермиона должна признать, что это лучше, чем пить зелье с волосом кошки Миллисент Булстроуд на втором курсе.       Не то чтобы она знала, что это был волос кошки. Как бы ни шутили о том, что Гермиона в будущем станет «кошачьей леди» (и что в этом плохого?), она не стала бы пить оборотное, чтобы стать кошкой. И нет, не потому, что оно не предназначено для этого. Даже в интересах научного любопытства и исследования она не думает, что стала бы. Она будет стоять на своем.       За последнюю неделю подобные бессвязные рассуждения стали случаться все чаще. Возможно, это отчаянные попытки разума отвлечь ее от родителей, непрекращающегося хаоса в Норе, от которого иногда хочется кричать, или стресса из-за войны.       Войны, которая сегодня действительно перейдет новый этап. Гарри впервые открыто признали самым ценным активом, и они сплотились вокруг него.       Гермиона и Флёр последними принимают оборотное, и обе ведьмы с нескрываемым нежеланием принимают его. Француженка прищуривает бровь и слегка приподнимает руку в насмешливом тосте, и они дружно выпивают до дна.       Это причудливо. Это не поддается описанию, и это говорит женщина, которая однажды превратилась в кошку благодаря этому зелью.       Как ни странно (а может, и нет), Гермиона первой замечает потерю кристально чистого зрения и тут же тянется к стопке очков, которые Люпин положил на стол в центре комнаты. Следом за этим она замечает, что ее волосы стали редеть, когда они со свистом впиваются в кожу головы.        Щекотно.       Затем Гермиона замечает то, чего боялась больше всего, так как ее внимание полностью переключается на область груди.       Это… нечто.       После того как все перестает меняться (глагол «расти» яростно отвергается), Грейнджер слегка покачивает бедрами, чтобы проверить, не шевельнутся ли они.       Не шевелятся, все еще надежно заперты в трусиках под брюками. То, что это одна из кружевных пар, подаривших Драко, не осталось незамеченным в ее мысленном круговороте. По ее мнению, это неудобно. Гермиона просто не подумала об удобстве заранее.       Они с Флер обмениваются молчаливым взглядом, лишенным выражения… чего-то.       Это не ужас, не совсем. И не паника, но и не что-то хорошее. Это странно во всех смыслах. И дело не только в том, что это тело Гарри — а именно в нем сосредоточена большая часть этого чувства равновесия.        Дело еще и в том, что ей кажется, будто она находится не в том теле. Резкий разрыв между ее мозгом и конечностями просто поразителен. Это похоже на то, что чувствуют трансгендеры, когда им приписывают неправильный пол при рождении — странно, неправильно и тревожно, даже когда они еще слишком малы, чтобы понять, что именно они так чувствуют.       По крайней мере, у Гермионы есть слабое утешение, что действие оборотного пройдет. Но застрять в чужом теле? Это должно быть ужасно.       Она попыталась сосредоточиться, но это оказалось непросто. Кингсли посоветовал им с Флёр надеть свободную одежду, и сейчас она рада этому. Гарри, хотя и не такого размера, как Рон, все же гораздо шире в плечах, чем она. Не факт, что она долго пробудет в этой футболке. Окинув взглядом комнату, она видит остальных в разном состоянии наготы, а Гарри возмущенно бурчит.       Это вполне справедливо.       Несмотря на то, что это не ее тело, Гермиона все равно чувствует себя неловко, просто раздеваясь в комнате, полной людей. Она отворачивается. Флер делает то же самое, после того как Билл говорит ей отвернуться.       Тонкс разбрасывает по комнате груду одежды, напоминающую одежду Гарри. Это возвращает Гермиону к мысли о том, что она — «Поттер», а не какой-нибудь случайный волшебник. Желая побыстрее одеться, она с мазохистским любопытством бросает взгляд на Гарри… на Гарри в своих собственных кружевных трусиках королевского синего цвета, прежде чем выйти из них. Закрыв глаза, она нащупывает на полу пару брюк.       Она не может думать об этом ни в анатомических терминах, ни на сленге. В ее сознании это навсегда останется «этим». Или, как ребенок в начальной школе, называть это «вещью». Вещь Гарри. Несмотря на то что она не видела его раздетым (и молится, что никогда не увидит), ей хочется выжечь этот опыт из своего мозга раскаленным добела утюгом.       Это хуже, чем инцидент с Неисправной ручкой, хотя она и видела его голым. превращение в Гарри гораздо хуже.       Она видела Рона. Теперь она видела Гарри — вроде как, и это возвращает ее к «вроде как» с Лукасом на прошлых рождественских каникулах. Мозг снова начинает путаться, пытаясь быть полезным (как она полагает), и связывает это с тем, что Гермиона сделала предложение Драко в марте. Затем она впервые увидела… Драко (видимо, это тоже вещь, и она просто будет с ней работать).       И теперь ее мозг начинает скакать от этого к тому, чтобы трахнуть Драко. Все начинается с первого раза, с первого раза, когда она почувствовала… это, и как хорошо это было, и как хорошо он выглядел, и…       О, боги-боги-боги       Так бывает с волшебниками, или ее идиотский беглый поезд мыслей делал это независимо от нее?       Изо рта Гермионы вырывается один-единственный писк, и она отворачивается к стене. Наклонившись, Грейнджер притворяется, что ищет что-то на полу в куче одежды, которая теперь перемешана между ней и Гарри.       Потому что это становится трудно. Сильнее. Подождите, это все? Нет, это еще не все. Как может быть больше? Она не может об этом думать. Нет. Нет. Нет.       В ужасе она пытается думать… о чем угодно. На ум не приходит ничего, кроме этого непослушного придатка, требующего ее безраздельного внимания, и это негативный цикл, который она никак не может остановить.       — О БОГИ, — мысленно кричит она в пустоту. У нее есть твердое ощущение, что тело Гарри не тянется к Драко, но ее разум тянется к нему, и ее разум решает все.       Драко. Обнаженный Драко. Руки Драко, губы Драко и…       ОСТАНОВИСЬ. Эта часть должна быть делом рук волшебника. Должна быть. Эта неспособность перестать представлять себе это в самый неподходящий момент — буквально все, что она когда-либо слышала о волшебниках и эрекции.       Какая заноза в заднице! Она не может стоять прямо. Драко бы посмеялся над этим, но этот его громкий голос, когда он откидывает голову назад и действительно пускает ее в ход. Не над ней, не совсем над ней, а над тем, над чем они оба могут посмеяться. Его глаза всегда блестят, и это просто смешно. Она в теле Гарри, у нее эрекция, она думает о Драко, и это нелепо.       Гермиона не может открыть всем в этой комнате, что происходит.        Как волшебники это делают?       Хотя она полагает, что они начинают практиковаться в этом гораздо раньше, но это довольно неприятно. Это граничит с дискомфортом, и она задается вопросом, не достиг ли он наконец своего пика… твердости. Он пульсирует (шаловливая штучка, прилагательное, означающее неуместность и неподобающее поведение) в ее одолженных брюках.       Может быть, через час она сможет забыться.       На ее плечо опускается рука, и она едва не вскрикивает. Подняв панический взгляд, она обнаруживает Флер. Гермиона не уверена, откуда она это знает — возможно, что-то в глазах напоминает ей о французской ведьме, но шепот с акцентом подтверждает это.       — Ты в порядке, Гермиона?       — Да, — прохрипела она, потянувшись за волосами и не найдя их, — да. Спасибо.       Будь то резкое прерывание, французский акцент и речь Гарри или простое подбадривание еще одной единственной ведьмы в комнате, это срабатывает. Ее эрекция начинает ослабевать. Она полагает, что это было ее. Гермиона может взять на себя ответственность за это.       Медленно встав, Гермиона видит, что никто больше ничего не заметил. Все разбирают одежду, щурятся, надевая и снимая круглые очки, или беспрестанно подшучивают над Гарри. Один Гарри стоит рядом, хлопая его по плечу, а не отмахиваясь.       Это, должно быть, Рон.        Грозный глаз издает такой пронзительный свист, что его скорее всего слышно в центре Лондона.       — Хватит дурачиться. Часики тикают. Пора.       Да, пойдемте, с облегчением думает она.        Гермиона хочет покончить с этим и идет рядом с Кингсли, который ведет ее к Фестралам. Последний раз она была на одном из этих огромных зверей чуть больше года назад, когда летела в Министерство магии, и с большой грустью понимает, что теперь может их видеть.