Часть 33

      Гермионе снова предстоит найти что-нибудь съедобное.       Это раздражает. Быстро. Каждый раз, когда Рон просто ворчит, ноет о своей руке (у него серьезная травма, снова и снова напоминает себе Гермиона), а Гарри бросает на нее умоляющий, молчаливый взгляд, она уступает.       Каждый раз, черт возьми.       Она идет через кусты в поисках ягод, которые, согласно одной из ее книг по природоведению, можно без опаски употреблять в пищу. Эта книга помогает определять растения, и Гермиона считает себя умницей, что вообще положила ее в сумку — не то чтобы она предвидела ситуацию, в которой им действительно придется на нее полагаться. Это была дополнительная подготовка.       А теперь она перестала быть дополнительной! И в этой проклятой книге не упоминалось, как трудно найти эти растения.       Да, конечно, в Британии четыре десятка разновидностей съедобных растений, но лишь четверть из них сейчас действительно в сезоне (не забывайте, на дворе зима!), и, кстати, этот сорт встречается только на больших высотах, или в кислой почве (как она должна это определить, ради Морганы?), или это любимое растение местных диких животных, и когда она наконец находит что-то, что может быть полезным, оно оказывается совершенно чистым. Вплоть до стеблей. Насколько ей известно, она опоздала примерно на двенадцать минут.       Ее мозг извергает бешеный сарказм на полную катушку.       В последний раз, когда Гермиона потащила Рона с собой, она очень пожалела об этом. Он все время стонал и охал, его доминирующая рука была в перевязи, как будто она могла забыть, что он чуть не истек кровью в сосновой соломе, и его темно-красная кровь навсегда испачкала носки ее грязных кроссовок. Она изо всех сил старалась стиснуть зубы и не обращать на него внимания, но это было трудно.       Она нашла куст черники и чуть не закричала от радости, но каждый раз, когда Рон пытался сорвать несколько ягод левой рукой, он раздавливал их в пальцах. Это очень нежные ягоды, и она суетилась над ним с нарастающим нетерпением, которое никак не могла обуздать. Когда, в конце концов, они оба закричали друг на друга, сжав кулаки, их лица были ярко-красными от напряжения и усиливающегося холода.       Гарри услышал их из-за холма и отправился на поиски. Это было неразумно, потому что он оставил защитные чары вокруг их лагеря, и никто из них не мог использовать проклятую палатку, чтобы вернуться.       В результате возникла полноценная ссора на троих. Гарри носил медальон, и Гермиона могла сказать, что он был менее агрессивен, чем обычно. Рон стал ужасно вспыльчив с тех пор, как Гермиона его расщепила.       Каким-то образом он всегда умудрялся сделать вывод, что она виновата в этом — не в смысле «это была её аппарация, так что упс», а в смысле «ты никогда не ложала раньше, но тут облажалась», или, может быть, в худшем смысле «ты сделала это специально, не так ли? Ты хотела, чтобы это случилось».       В итоге они пошли по лесу, держась на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы видеть друг друга, но не слышать перебранки, которой они все предавались. Ни один из них не знал, как действуют заграждения со стороны: никогда прежде все трое не оказывались по ту сторону. К большому несчастью, Гарри врезался в одну из них, как в прозрачную стеклянную стену, и у него тут же хлынула кровь из носа, а очки разбились.       Рон усугубил ситуацию, разразившись смехом. Мысленно предложив обменять свою левую почку на внутреннюю силу, Гермиона восстановила Гарри нос и его очки , а также сняла защиту, чтобы все могли вернуться внутрь.       Облегчение, которое должно было бы быть присуще им, — что их чары были настолько превосходны, что сломали Гарри нос, — не ощущалось.       Такого не случалось никогда. Пока один из них оставался в палатке, обычно со вторым человеком, караулившим за пределами заклинаний, они могли подзывать того, кто собирал еду (всегда Гермиону. Всегда.), когда заканчивали.       Сегодня Гермиона была предоставлена сама себе. Как бы она ни ненавидела автоматическое перекладывание этой работы на нее, она не ненавидит время, проведенное в одиночестве.       Сосновые иголки и опавшие мертвые листья хрустят под ее сапогами при каждом шаге, и она старается вести себя тише. Теперь по утрам она видит свое дыхание — еще один признак того, что погода становится все более враждебной к ним и их делу. Осень действительно улучшает видимость в лесу. Это было бы замечательно, если бы кто-то из них мог охотиться.       Словно лес прочитав мысли Гермионы, поднявшись на холм она видит местного оленя, притаившегося за стволом дерева. Он замирает при ее появлении, и они оба просто смотрят друг на друга, застыв на месте.       Грейнджер давно не видела ничего столь прекрасного.       Он настоящий? Такой неподвижный!       Она поднимает руку, чтобы смахнуть волосы со щеки, и в десяти шагах от нее олень напрягается.       — Привет, — шепчет она, — ты просто прелесть.       Олень наклоняет голову и изучает ее, все еще не понимая, какую опасность она представляет. Поскольку она посягает на его часть леса, Гермиона медленно отступает назад, к небольшому холму. Она поворачивает направо, стараясь не потерять ориентиры и не зайти слишком далеко в том направлении, которого она не ожидала.       Олень был удачным знаком. Она не прошла и пятнадцати шагов, как наткнулась на боярышник, усыпанный красными ягодами. Испытав безмерное облегчение, Гермиона наполняет свою маленькую сумку всем, до чего может дотянуться, а затем, вспомнив, что она, по сути, ведьма, срывает остатки с верхушки.       Этого недостаточно для королей Разноликого Глубокого Леса, один из которых скрывает это лучше, чем другой. А второй даже не пытается — медальон удобно устроился в складках вязаного шарфа, наброшенного на шею.       — Ты… видела оленя?       Мягкая попытка Гарри сказать что-то нейтральное проваливается с треском. Рон сворачивает челюсть и наклоняется вперед, опираясь локтями на колени. Медальон болтается в воздухе, ловя свет фонаря, стоящего на столе.       — Но ведь его нельзя было вернуть, правда?       Гермиона вскидывает руки вверх и поворачивается к нему лицом.       — Что бы ты хотел, чтобы я сделала, Рон?       — Ну, не знаю… Принесла немного мяса?       — То есть ты хочешь, чтобы я просто убила его?       — Да!       — А как именно ты хотел, чтобы я его убил? Авадой посреди чертового леса? И леветировала его сюда?       — Да!       — Как насчет такого, Рональд? Я укажу тебе правильное направление, а ты пойдешь и добудешь его нам. Для разнообразия, принесешь хотя бы немного пользы.       Зеленые глаза Гарри скачут туда-сюда, становясь все шире с каждым обменом мнениями.       — Знаете что? Может, я так и сделаю! Может, я наконец-то смогу сделать что-то лучше, чем великая Гермиона Грейнджер! Как насчет этого — я принесу его сюда, и ты сможешь приготовить его.       Гермиона краснеет, а Гарри вскакивает на ноги.       — Эй, сейчас…       Не говоря ни слова, Гермиона подходит к выходу из палатки, распахивает его и указывает.       — Туда. Желаю удачи!       Гарри протягивает руку, и Рон кладет медальон ему на ладонь. Он проносится мимо Гермионы и почти задевает ее плечом, после чего с шумом выходит из палатки.       Высокий хвост Гермионы бьёт Гарри по щеке, когда она поворачивается. Ей почти неловко, но он тоже был не в восторге от её сбора ягод. Она быстро бормочет:       — Извини, — направляясь к их тесной ванной комнате.       Обычно они обсуждают расписание — и это тоже становится предметом растущих разногласий. Сейчас же ей просто необходимо несколько минут побыть одной.       Набрав горячую воду, она с наслаждением вдыхает пар. Скребя кожу головы ногтями с большим нажимом, чем это необходимо, она откидывает голову назад, чтобы шампунь не попал в глаза.       Костяшки пальцев Гарри стучат по холсту, сдвигая ткань.       — Миона?       Гарри никогда не называет ее так. Гарри также никогда не пытается поболтать с ней, пока она в ванной, — негласное правило, которое они все разделяют, притворяясь, что в этой проклятой палатке у них больше личного пространства, чем есть на самом деле. Этого достаточно, чтобы прорваться сквозь ее гнев.       — …да?       — Он не это имел в виду. Он просто…       — Нет, Гарри, он хотел. Он привык, что мама готовит ему еду, стирает его одежду и стрижет его волосы.       — Кстати говоря, не подстрижешь ли ты меня?       Она коротко фыркнула, не успев остановить смех.       — Конечно, почему бы и нет? Кухарка, горничная, парикмахер. Может, мне предложить подстричь ему ногти на ногах?       Гарри тоже фыркает, причем гораздо сильнее, чем она предполагала. Она слышит, как он уходит, пока не возникла неловкость из-за того, что они болтают, пока Гермиона в душе.       Теперь она уверена, что он не забредет к ней снова. Гермиона намыливает остальные части тела, пробуя на прочность любой отдаленный уровень возбуждения. Ей бы не помешало отвлечься, особенно тем, что снимает напряжение. Но не повезло. Даже дрожи нет, как бы она ни пыталась представить себе Драко, принимающего душ вместе с ней.       Она не знает, как мальчики справляются с этим специфическим видом стресса, но она находится в пустыне. Ночь иногда дает ей передышку, но все так же, как и в Хогвартсе. В итоге Гермиона только разочаровывается.       Ночью она накладывает чары и заглушает свой маленький спальный уголок. Она думает, что они все так делают.       Им всем снятся плохие сны — в первую очередь тому, кто отвечает за медальон в эту ночь. Но даже без него Гермиона иногда плачет, предпочитая держать это в себе. Что касается сегодняшнего вечера, то она закутывает волосы в полотенце и натягивает пижаму. Пусть Гарри снимет шкуру с этого прекрасного бедного оленя, если Рону удастся его поймать. Мальчики предоставлены сами себе.

***

      На следующий день они разбивают новый лагерь. Гермиона разрешила Рону выбрать место для лагеря, к чему он отнесся со смешанными чувствами, но она может быть великодушным человеком.        Рон выбирает каменистый выступ у моря, и ветер становится пронизывающе холодным. Оскалив зубы, Гермиона протягивает руку за медальоном, и Гарри без слов передает его ей.       Когда они забрали медальон из Министерства, Гермиона не хотела, чтобы кто-то из них носил его. В конце концов, посмотрите, что кольцо сделало с рукой Дамблдора.       Если бы такое же проклятие было на этом ожерелье, и они повесили бы его себе на шею… но Амбридж носила его. Ежедневно, на что они и рассчитывали, проникая в Министерство. Так что они решили рискнуть, и яд медальона сразу же стал очевиден. Это был не физический токсин, как у кольца, а нечто совсем иное.       И как всегда, как только он оказался у нее на шее, в ней вспыхнуло раздражение.       Почему именно она идёт на уступки Рону после того, как он обошёлся с ней прошлой ночью? Почему он выбрал такое дурацкое место? Почему она согласилась? Она могла бы сказать ему, что здесь будет ветрено, что они находятся на берегу океана. Но ведь она этого не сделала?       Почему бы ей не постоять за себя? Если бы она так поступила, может быть, Рон относился бы к ней лучше. Может быть, ей не стоило бы быть такой жалкой, бегать за этими двумя беспомощными, которые…       Рон протягивает запасной шарф и обматывает им её шею и плечи. Стук зубов прекращается, и она плотнее прижимает его к себе. Домашнее вязание приятно ощущается в пальцах, каждая ниточка излучает любовь миссис Уизли.       Рон улыбается ей в ответ и подходит к Гарри, чтобы помочь ему наложить защитные чары.       Лед вокруг ее сердца тает, когда она наблюдает за ними. Они все борются. Она знает, что Рон не станет говорить о таких важных вещах, как чувства (и уж тем более извиняться), но это его способ попытаться исправить ситуацию.       Еще не рассвело, так что день рано или поздно разгорится, и вдалеке виднеются огни каких-то зданий. Возможно, это даже небольшая деревушка, и Гермиона тихонько предлагает слетать туда и посмотреть, не найдется ли там что-нибудь поесть.       Гарри достает мантию. Позади него Гермиона видит, как на долю секунды лицо Рона искажается, словно борясь с автоматическим ответом — да, они голодны сегодня, всё равно, всегда голодны, и нет, он не смог поймать оленя.       Но его лицо разглаживается, и он произносит лишь:       — Удачи.       Гермиона думала совсем не об этом, пока Рону это не показалось, и медальон пытается возмущенно подняться.       Она ведь старается изо всех сил, не так ли? Разве они не могут просто быть благодарны?       На то, чтобы подавить это чувство, уходит больше сил, чем нужно. Сдерживать конфронтацию — обычно не лучший выход, но это единственное, что у них есть, когда конфронтация неизбежно вызвана психозом одержимых антикварным украшением.

***

      Гермиона находит небольшую ферму с маленьким курятником и приносит шесть яиц. Сочетание голода, жадности и разочарования на лицах обоих мальчиков трудно вынести, но здоровые куры несут яйца ежедневно.       — Серьезно?       — Правда? Ты уверена, Миона?       Она уверяет их, что все верно, и на следующее утро курица снесет еще несколько.        Ей неловко, но медальон настаивает, что воровать у ничего не подозревающих фермеров — это вполне нормально. Если уж на то пошло, ей следовало бы взять курицу или две. На самом деле, она уверена, что Рон сделал бы именно такое предложение, если бы в тот момент на нем был этот чертов медальон.       Проходит еще один день… какой же сегодня день? Следить за временем становится все труднее.       Гермиона набросала на пергаменте маленький календарь и каждое утро вычеркивает дни, а потом забывает, вычеркнула ли она уже этот день. Это сводит с ума. Они проходят мимо него, размышляя о том, что делать дальше.       Куда им пойти? Где искать?       Гермиона проводит часы напролет, читая и перечитывая книги из своей мини библиотеки, но «Сказки Барда Бидля» снова и снова притягивают её к себе. Рон все еще чувствует обиду, когда она достает сказки, но в основном ему удается держать это в себе.       Когда у него подходящее настроение, Рон присоединяется к Гарри, который дразнит её за чтение, но это имеет тот же оттенок фамильярности, что и всегда.        У Гермионы всегда есть книга, да, посмейтесь. Так получилось, что эта книга — детская. Но, как и во многих других детских книгах магловского мира, в них есть мораль. Обычно они изложены в достаточно простой манере, но всегда есть дополнительные слои аллюзий и смыслов, более глубоких, чем может обнаружить ребенок младшего школьного возраста.       Некоторые из них настолько откровенны, что это даже забавно. Например, рыцаря из «Фонтан феи Фортуны» на самом деле зовут «сэр Неудачливый». Бидль мог бы и постараться. Есть много чего, что можно сказать о слоях.       Для Гермионы это становится обычным чтением перед сном. Ничто другое не кажется ей жизненно важным для исследования (что само по себе обескураживает), и несколько глав сказок — прекрасный способ расслабиться. Она надеется, что это положительно повлияет на ее сны, но в этом вопросе ей редко везло.       Тем не менее, попробовать стоит.

***

      Рон, сидящий на страже у палатки, пока Гарри пытается заснуть, приносит Гермионе чашку чая. Она слабо улыбается, уже слишком долго нося медальон. Но следующая очередь Уизли и ей кажется невежливым свалить на него медальон и уйти сразу после того, как он вышел, чтобы составить ей компанию.       Она сможет продержаться еще немного.       Рон подтягивает колени к груди от холода и смотрит на ночное небо. Здесь очень красиво. Нет светового загрязнения (этот термин никто из них не слышал до этого маленького приключения), и звезды сверкают.       Луна огромная и почти полная, и Гермиона чувствует что нужно будет и предпринять дополнительные меры предосторожности, когда она будет полной. В прошлом месяце они специально разбили лагерь неподалеку от города на те несколько ночей, и было бы разумно продолжать в том же духе.       — Что мы делаем, Миона?       Она удивленно смотрит на него.       Что они делают?       Шипящий шепот в жилах подсказывает ей, что он имеет в виду их.        Что делают Рон и Гермиона?       Ничего.       Она несколько раз моргает, чтобы прогнать эту мысль.       — Что ты имеешь в виду?       — Гарри… он не знает, что делать.       Она отпивает глоток чая, наслаждаясь тем, как обжигает кончики пальцев край чашки.       — Никто из нас не знает.       — Да, знаю, но… — он замолчал и отвел взгляд, — но что мы делаем? Мы не можем просто переезжать с места на место каждые несколько дней. Нам нужен план. А у него его нет.       — У нас тоже нет!       Рон проводит рукой по своим сальным волосам. Его нужно подстричь, но Гермиона не собирается предлагать.       — Я просто… подумал, что у него будет больше мыслей, вот и все.       Гермиона молча кивает, хотя это похоже на предательство. Она не уверена, что думает по этому поводу. С точки зрения логики, она знает, что Гарри всегда делился всем, что узнал от Дамблдора. С точки зрения логики, они здесь просто выживают, а Гарри — их фактический негласный лидер.       — Дамболдор оставил вам обоим кое-что, понимаешь? Я не могу не задаться вопросом, не хотел ли он оставить что-то и мне. Что-то, что могло бы помочь. Может быть, мое просто где-то затерялось.       Глаза Гермионы расширяются и смотрят на неправильной формы камень возле ее ног. Рон уже не в первый раз упоминает об этом дисбалансе. И ей, и Гарри что-то оставили.        Завещание Гарри имело смысл — в некоторой степени. Дамблдор так и не оставил никаких объяснений или советов. Но Гермиона никогда не общалась с директором один на один, а после его смерти ей все равно что-то оставили — пусть даже это была всего лишь старая, потрепанная книжка с детскими сказками. Рону уже надоело слышать о своей неважности, и она больше не будет его переубеждать.       — Я все думаю, может, это как планирование в Министерстве. Понимаешь? Что есть какая-то мелочь или деталь, о которой он просто забыл упомянуть, что-то, что кажется пустяком. Но, возможно, это может иметь значение.       В то время они часто сталкивались с этим во время подготовки. Может кто-то случайно обронил.       — Да, мантии для отдела технического обслуживания темно-синие и широкие… и это могло показаться совершенно несущественной потерей для них, но могло оказаться важным. Никто не знал, и в этом был смысл.       — Я думаю, нам стоит поговорить об этом с Гарри. О наших опасениях. Думаю, если мы пойдем к нему вместе, возможно, он прислушается.       То, как он произносит «вместе», режет, как скальпель. Она прячет свою реакцию в чае.       — Его шрам становится все хуже.       — Знаю. Но мы ничего не можем с этим поделать, — горечь просачивается сквозь медальон, усиливаясь без разрешения.       Некоторое время они сидят в тишине, глядя на небо. Холод уже пронизывает насквозь. По утрам на землю ложится иней, и им придется разбивать лагерь дальше на юг. Палатка отлично держит тепло, но даже наложенные на нее чары особо не помогают.       — Хочешь, я возьму его на время?       Медальон двояко относится к смене смены. Гермиона торопится избавиться от вещицы, но при этом испытывает странное нетерпение, которое ей не свойственно.       Крестраж хочет отправиться к Рону. В то же время она чувствует себя собственницей. Защищает его. Она ненавидит его всеми фибрами своего существа, и все же ей неловко отдавать его кому-то из мальчиков.       Это паразит, которого они не могут убить.       Рон переворачивает его в руке и пытается открыть. Они все пытаются. Это почти навязчиво, когда он не висит у них на шее — а иногда даже когда висит. Они возились с застежкой, пытались просунуть ноготь между половинками, возились с корпусом.       Но он не открывается. Это полная противоположность неуклюжему, дешевому, фальшивому. Тот практически развалился на половинки. Этот — запертый на века.       Когда Гермиона надевает его, медальон подкидывает ей сравнение с развратницей, раздвигающей ноги перед кем попало, в отличие от приличной женщины. Эти устаревшие двойные стандарты действуют ей на нервы почти так же сильно, как и ее собственное сознание, дающее им жизнь.        А приличная женщина, конечно же, чистокровная. Грейнджер в этом не сомневается, хотя, возможно, это просто еще один яд, просачивающийся в ее мысли.       Очень трудно определить, какие мысли принадлежат ей. Это самая пугающая часть всего этого — насколько Гермиона чистокровна?       Накануне она предложила хранить его в сумке, где хранятся все остальные ценности их мирка. Ведь для них этого вполне достаточно, не так ли?       Но даже Гермиона не хочет этого делать, и это отразилось и в обеспокоенных глазах Рона и Гарри. Иметь его на виду — невыносимо. Но как бы они ни ненавидели эту штуку, каждый из них навязчиво проверяет её наличие.       — Как нам от него избавиться?       При этих словах Уизли слегка вздрагивает. Гермиона тоже его слышит — какое-то шепотное шипение, которое может исходить откуда угодно. Оно может быть воображаемым, если они оба его не чувствуют. Вопрос Рона не нов, а вот ответ — да. А может, просто до сих пор было недостаточно тихо, чтобы его услышать.       Но это не так. Это что-то новое.       Рон меняет тему на что-то, что на первый взгляд кажется улучшением, но на самом деле таковым не является.       — Ты когда-нибудь задумывалась о том, что будет после того, как все закончится?       Гермиона понимает, что он имеет в виду не уничтожение медальона и их последующие действия. Он имеет в виду, когда они закончат эту миссию, когда Волдеморт будет побежден. Она не может сказать, что знает. Это кажется таким далеким.       — Думать об этом — сплошное издевательство, — говорит она, глядя на дно своей пустой чашки. Остаточное тепло, сохранившееся в керамике, почти исчезло. Нет даже мутных капель чайных листьев, которые она могла бы притворяться, что истолковывает их мистическое значение.       — Да, наверное, так и есть. Но все же. Хотелось бы думать, что нам есть чего ждать. Что-то конкретное, понимаешь? — он погладил медальон, оставив попытки открыть его, — так будет легче. Тебе не кажется?       Его настойчивое желание, чтобы она согласилась с этим, не дает ей покоя.       — Да, наверное.       Рон расправляет плечи и делает огромный вдох. Он начинает поворачиваться к ней лицом, но останавливается на полпути, наблюдая за деревьями, а не за лицом Гермионы.       — Когда мы… когда мы вернемся, я бы очень хотел… ну, знаешь. Пригласить тебя на ужин или еще куда-нибудь. Я знаю… — он подался вперед, словно прыгая наперерез бладжеру, — знаю, что сейчас все очень тяжело и… и зловеще. Многое. Но все дело в этом. Дело не во мне и не в тебе. Ты мне очень, очень дорога, Миона. Ты очень много значишь для меня. И если бы мы могли…       Чертова чушь, и что теперь делать? Гермиона остолбенела. Нет, они с Драко не виделись с июня. Прошло почти пять месяцев, пять самых длинных месяцев в ее жизни, и она ни разу не упомянула о нем. Но ведь это не значит, что они не вместе? Он любит ее. Она любит его.       Теперь Рон почему-то думает, что она свободна.       Внезапно Гермиона с ужасом думает, что ответить на это.        Неужели Рон воспримет отказ, как Симус или Терри? Нет, это глупо, — укоряет она себя. Это же Рон.       Взяв себя в руки, она старается посмотреть ему в глаза. Трудно встретить его взгляд. Даже если он держит в руках проклятый медальон, эхо от него плывёт перед её взором, как красная и бугристая дразнилка, в виде инцидента с Неисправной ручкой.       Иногда она задумывается, правильно ли поступила, позволив ему забыть. И тогда она задумывается, а не медальон ли это, заставляющий ее сомневаться в себе.       Теперь это ее жизнь.       — Рон, я действительно не думаю, что это хорошая идея. Я…       Она планирует привести несколько причин:       во-первых, они не должны позволять ничему отвлекать их от их миссии;       во-вторых, они не все могут выбраться отсюда живыми, так что любое планирование будущего может оказаться бесполезным;       в-третьих, Гермиона не воспринимает Рона таким образом;       в-четвертых, она до боли влюблена в своего настоящего парня — даже во время длительного отсутствия этого парня.       Рон не дает ей дойти до первого, а тем более до грандиозного финала. Он издает звук отвращения и фыркает.       — Дело все еще в нем, не так ли?       Гермиона вздрагивает, но Рон не идет дальше по пути, который она предвидит. Он не бросает ей в лицо аргумент «Пожиратель смерти». Он просто смотрит на почерневший лес и говорит:       — Сейчас моя очередь дежурить. Тебе стоит пойти и поспать. Может быть, однажды ты поймешь, что я здесь единственный. Даже если мы поссоримся, Миона, я здесь. Я всегда был и буду здесь.       Не желая вступать в дискуссию, Гермиона встает и оставляет его наедине с собой, не говоря ни слова.       Его позиция абсурдна.        Рон никогда не проявлял к ней никакого интереса до того, как начал встречаться с Лавандой. Гермионе он нравился ещё тогда, и она чувствовала, как трепетал её живот от их невинного флирта на уроках. Но у нее никогда не возникало впечатления, что это не просто дружеское подтрунивание.       Грейнджер хотела верить, что его прикосновения к ее плечу были чем-то большим, но он точно так же похлопывал Гарри по плечу. Это было просто беззаботное общение, когда все было намного проще.       Увидев Рона с Лавандой, Гермиона поняла, насколько разительно он может измениться, когда ему кто-то по-настоящему нравится.       Это не считая того, что он кричал на неё, когда они постоянно ссорились в конце семестра, — то, что они так до сих пор не решили, но то, что могло бы разрушить романтические отношения с самого основания.       Все это не стоит объяснять.       Вернувшись в относительное тепло палатки, Гермиона заметила, что Гарри проснулся и заварил свежий чай. Его рука потирает шрам, а мешки под глазами выглядят еще темнее, чем обычно. На столе лежат одна из запасных шапок и комплект черных перчаток — должно быть, он собирается выйти на улицу.        Гарри в шапке всегда вызывает у Гермионы улыбку. Это единственная вещь, которая может укротить профиль его волос, торчащих назад — даже когда они становятся длиннее.       — Рон на страже?       Гермиона кивает и забирается на свою койку, слишком уставшая, чтобы болтать. Она тянется к своей сумке и находит Рори рядом с неровной деревянной палочкой, которую на ощупь узнает как палочку Дамблдора. Словно обжегшись, она выдергивает Рори и сворачивается вокруг него. Рори еще не появлялся в ее сумке, и это упущенная возможность. Он хорошо ее утешает.       Гарри поднимает брови на ее чучело, но лишь говорит:       — Никогда не привыкну к тому, что твоя рука до плеча исчезает в сумке глубиной с запястье. Это просто дико.       Она слабо улыбается и зарывается поглубже в одеяло. Судя по шороху на кухне, Гарри берет вторую чашку, пока ждет чай.       Полог палатки закрывается за Гарри, и Гермиона мрачно размышляет, куда они отправятся дальше… и что настигнет их там, а не здесь.

***

      Гарри возвращается к ним, задыхаясь. Он падает на колени, не в силах устоять на ногах после сжимающегося наваждения, и Гермиона бросается к нему.       — Дементоры, — прохрипел он, — дементоры. Я не мог… Я не смог…       Это не поддается осмыслению. Гарри может сделать лучший патронус, который Гермиона когда-либо видела. И тут раздаётся грохот. На шее Гарри, под мантией, виднеется старинная цепочка медальона. Гермиона тянется к нему, и Гарри едва не вырывается из её рук.       — Крестраж, Гарри. Дай его мне.       Она накидывает его себе на шею и засовывает между тяжелым пальто и верхним джемпером. Гермиона не может вынести его прикосновения к своей коже. Эмоциональный груз, навалившийся на ее сознание, словно тяжелое одеяло, которое она не может выдержать.       Рон закатывает истерику, не в силах смириться с тем, что попытка Гарри зайти в маленький городок за едой… ни к чему не привести. Рон пинает кучу снега и ударяется о зарытый под ней камень, отчего завывает прыгая на одной ноге и сыплет ругательствами налево и направо.       — Нам нужно переехать, — начинает Гарри, все еще обессиленный и стоящий на одном колене. Его трясет, он бледен и откидывает волосы со лба, — знаю, эта деревушка выглядел неплохо, но если здесь водятся дементоры… нам не стоит здесь оставаться.       Он прав. Не обращаясь за помощью к Рону, Гермиона начинает сворачивать их лагерь. Она не жалуется, но переезжать снова, особенно так скоро, утомительно.       Они с Роном только что закончили расставлять вещи, пока Гарри отправился на поиски еды, и теперь ее желудок урчит в продолжительном недовольстве. Но раз уж Гарри так ослаб (она удивлена и даже рада, что он смог благополучно аппарировать), а Рон так и норовит наброситься, она сделает это сама.       Как обычно.