Часть 34

      Драко снова направляет палочку на Симуса Финнигана и произносит       — Круцио.       Ирландец корчится на земле, и крики протеста Дина Томаса беспокоят Драко больше, чем театральные выходки Финнигана.       Неужели Томас не может заткнуться?       Он взмахивает палочкой за спиной, прекращая пытки Финнигана. Томас замолкает, а Симус с облегчением опускается на каменный пол.       Это задержание было импровизированным.       Драко как раз шел на Арифмантику, когда его настигла Кэрроу. Обычно ему не сообщают, в чем заключается нарушение, и сегодняшний случай не стал исключением. Он не знает, за что наказаны Финниган и Томас, да это и неважно.       Томас знает, что он следующий, еще до того, как Малфой поворачивается к нему лицом. С Финниганом все просто: Драко вспомнил его руку на плече Гермионы в тот день, и то, как глупое прозвище для нее сорвалось с его губ. С Томасом будет немного сложнее, но не намного.       С пола Финниган делает тщетную попытку, чтобы пощадили его друга.       — Пожалуйста, приятель, ты не должен. Разве мы не можем просто сказать, что ты это сделал? Мы клянемся, что не расскажем. С чего бы?       Часть Драко хотела бы, чтобы это сработало. Но какая-то часть, не обращая внимания на коварное шипение в его голове, говорит, что это необходимо — даже жизненно важно. Это поможет отвести подозрения от него и, как следствие, от Гермионы.       Но этот аргумент теряет вес, чем дольше тянется этот учебный год. Гермиона ушла.       — Я не могу. Ты знаешь, что я не могу, — холодно говорит он, — даже если бы вы поклялись, что будете молчать, в конце концов дошли бы слухи, что наказания — это не так уж и страшно.       Он произносит заклинание, и Томас падает на колени, корчась от боли.       По крайней мере, он замолчал.       Драко следовало бы каждый раз начинать с него. Он поправляет лямку своей сумки, поднимая ее, чтобы перенести вес на бедро. Она висит там, тяжелая и надежно закрытая.       — Тебе это нравится, — шипит Финниган, вновь обретая ярость.       Драко качает головой.       — Нет, не нравится.       Но это ложь.       Выпускать гнев таким образом приятно.       Драко не может этого отрицать. Он не питает теплых чувств ни к одному из этих двоих настолько, чтобы заботиться о моральной стороне вещей, и ему легко заглушить внутренний крик Гермионы.       Ее голос занял здесь место всех карателей. Она постоянно разочаровывается в нем. Это раздражает его нервы, зубы, кости. Ей нравится напоминать ему, что в ее нынешней компании не пытают людей, будь то добровольно или по принуждению. Избранный утырок никого не пытает.       Во время уроков она чаще оставляет его одного. Обе стороны его сознания затихают во время занятий, когда он сосредотачивается на чем-то второстепенном. Это похоже на учебу в библиотеке или общей комнате. Чтение и конспектирование — самое близкое к покою занятие: перо скользит по пергаменту, а сумка лежит у ног, прислоненная к ножке стола.       Может быть, это потому, что Гермиона одобрила бы его занятия. В этом году он мало чем еще занимается, что она могла бы одобрить.       Ну, и душ, похоже, тоже относительное убежище. Гермиона не возражает против того, чтобы он мыл волосы шампунем. А вот по поводу использования кондиционера, рекомендованного Пэнси, у нее мнения нет.       Финниган и Томас уползают прочь, хуже некуда. Драко не обращает внимания на их шаткие шаги. Они пойдут к Помфри, и медсестра их прекрасно подлечит. В конце концов, Малфой не так уж долго их мучил. Достаточно, чтобы поставить галочку в графе, что он все еще верный член дела.       Малфой до сих пор не уверен, кто выдвинул его на эту роль в замке, но это был не Снейп. Северус кривит губы, когда речь заходит об этом, демонстрируя глубокое недовольство. Драко попытался сказать, что его это не сильно беспокоит, но, похоже, это только усилило неприязнь крестного, а не ослабило её . Он старается не поднимать эту тему.

***

      — Значит, на Рождество ты будешь со Снейпом?       Забини тасует новую колоду карт, позволяя жесткому картону прогибаться под его пальцами. У них запланирована игра в покер с Крэббом и Гойлом, которые должны в любой момент вернуться с тренировки по квиддичу.       — Да. Но, думаю, мы будем часто бывать в поместье. Мой отец хочет, чтобы я проводил там, как можно больше времени.       — Как там дела? — деликатно спрашивает Блейз, обводя глазами общую комнату.       — Насколько я знаю, прекрасно, — как будто Люциус мог предоставить другую информацию. Неважно, каким способом: лично или делегируя — все равно. Для Люциуса все просто замечательно.       В своих нечастых письмах он ни разу не упомянул о матери. Драко не знает, как к этому относиться. У них с матерью естественно имеется своя переписка, в которой она также не упоминает отца, но Малфоя это не удивляет. Нарциссе просто необходим перерыв, и сын не станет тянуть ее назад, спрашивая, нет ли вестей от отца.       Забини не стал уточнять. Он снова начал тасовать карты, создавая мостик, чтобы сложить их обратно в аккуратную стопку. Драко начинает сортировать покерные фишки из своего личного набора, тяжелые фишки с монограммой в виде буквы «М», которая присутствует по крайней мере на половине его вещей.       — Как насчет тебя? Навестишь маму?       Блейз снова грубо перебрал в пальцах карты.       — Да, но не здесь. Она ненавидит здешний холод. Я перемещусь домой через камин, а оттуда в Грецию на две недели. Звучит неплохо, если честно.       Гойл вваливается в подземелье, с треском ударяя тяжелой деревянной дверью в противоположную стену. Крэбб стоит прямо за ним, и пока Грег пробирается мимо, он поднимает руку.       — Пойду в душ, — говорит он, с ухмылкой глядя на удаляющуюся спину Гойла, — тяжелая тренировка. Скоро вернусь.       Теперь, когда их присутствие учтено, безопаснее спросить.       — Как ты думаешь, как там Пэнси и Нотт?       Они никогда не говорили об этом, и Драко не уверен, почему ему захотелось спросить об этом именно сейчас. Может быть, потому, что прошло уже несколько месяцев, а от них, о них или о чем-то еще никто не слышал ни слова. Даже слухов из четвертых рук не было. Они как будто исчезли с лица земли, и Малфой должен признать, что впечатлен.       Он поймал Забини. Блейз пытается скрыть это, но Драко видит, что тот знает что-то, о чем не знает, как сказать — и стоит ли говорить вообще. Не успев обдумать решение, он ныряет в мысли мулата.       Ему никогда не доводилось вторгаться в чужой разум. Снейп никогда не позволял ему войти, но сопротивление, которое оказывал Снейп на практике, означало, что Драко проникнет в разум Блейза без каких-либо проблем. Забини не окклюмент, но даже в этом случае это все равно что резать масло комнатной температуры, оставленное на столе.       — Твоя мама действительно поможет? — шепчет Пэнси, широко раскрыв темные испуганные глаза, устремленные на Блейза.       Глубокий голос Забини словно исходит из уст самого Драко:       — Да, поможет. Она не собирается возвращаться в Англию — никогда, насколько я знаю. Она сказала, что вас ждут в любом нашем поместье.       — Зачем ей делать это для нас? перебивает Тео.       Воспоминание ведется от первого лица. Драко чувствует, как глаза Блейза закатываются от его слов.       — Несмотря на все свои браки, она очень любит и верит в любовь. Мама просто пытается найти ее, я думаю. Вы двое затронули ее сердечные струны.       На лице Пэнси отражается скептицизм, но она соглашается с его ответом. Тео не столь благосклонен.       — И это не уловка? Прости, Забини, но как ты можешь быть уверен?       — Прими помощь или метку, придурок, — огрызается Драко (Блейз), — я знаю свою маму. Она никогда не хотела участвовать во всем этом дерьме, связанном с чистотой крови. Если ты тоже не хочешь, то она одобряет.       Тео все еще нелегко переубедить.       — Я и не знал, что она так далеко ушла от предрассудков. Она никогда ничего не говорила. Ее здесь больше нет. Она похоронила Джеральда прошлой зимой, и с тех пор она в Греции. Ей плевать на их кровь, лишь бы они были богаты. Слушай, Нотт, не соглашайся, если не хочешь. Но она готова помочь, и тебе это понадобится. Если вы прибудете туда, и тебе покажется, что что-то не так, сможете сразу уйти.       Драко отстраняется и встречает испуганное выражение лица Забини.       — Черт, Малфой. Ты…       — Я знаю, что не должен был знать. Я знаю. Но я не знал, что ты знал! Я думал, ты в таком же неведении, как и я! — шипит он, проводя рукой по волосам.       Это проблема, и Драко прекрасно это знает. Почему он это сделал?       Это был импульсивный поступок. Блейз что-то скрывал, и у Драко был инструмент, чтобы это выяснить.       Это было инстинктивно. Достаточно ли ему теперь доверяют, чтобы проскочить рождественские каникулы без допроса? Достаточно ли он сделал?       Для всех, кроме своей тети и Темного Лорда, он считает, что да.       Но им никогда нельзя доверять, и Драко задается вопросом, что он собирается делать, чтобы избежать этого на целых две недели.       Глубоко вдохнув, он заставил себя успокоиться. Это всегда было потенциальной проблемой, независимо от его новых знаний о Пэнси и Тео. Это просто еще одна вещь, которой он не может рисковать, но всегда было что-то.        В том, что касается риска, ничего не изменилось.       Он по-прежнему каждую ночь тренируется в окклюменции, это просто очередное воспоминание, которое он хорошенько запечатает и положит в уголок Тео. Сейчас как никогда важно, чтобы они были далеко и их никто не нашел. Уголок Пэнси усыпан множеством сексуальных взаимодействий на случай, если кто-то вломится в этот уголок его сознания. Уголок Тео устроен по-другому.       Драко прикрывает рот рукой и встречает ледяной взгляд Забини.       — Зачем ты это сделал?       Нормального ответа у него не было.       Он закрывает глаза, чувствуя первый укол стыда за долгое время.       — Ты же знаешь, что люди думают, что они объединились с Поттером. Это может втянуть в войну мою мать. Пошел ты, Малфой. Ты не должен был знать!       — Я знаю, знаю, прости. Прости! — повторяет он в отчаянии от того, что это может перерасти в настоящую ссору с его единственным другом, оставшимся в Хогвартсе, — я не подумал. Ты что-нибудь слышал от них?       Спросить сейчас не помешает, правда?       Он одаривает Забини самой виноватой улыбкой, на которую только способен, и Блейз, возможно, немного оттаивает.       — Нет. Но они добрались до моей мамы в Грецию. Она дала им порошок и список связанных с ней объектов и покинула поместье. Они могли отправиться куда угодно.       Хорошо. Хорошо, это хорошо. Хорошо и продуманно. Возможно, Забини сейчас лжет, но Драко лучше не искать ответов.       Он видит макушку Гойла, поднимающегося по лестнице в подземелье к их общежитию, и начинает раскладывать фишки с каждой стороны стола. Блейз следует его примеру и раздает карты, перекладывая каждую из них опытным движением руки, и они оба устраиваются на очередную партию.       Винсент играет хорошо. Драко понял, что в этих играх, в которые они играют каждую неделю, стоит воспринимать Крэбба всерьез.       Поначалу он хотел подлизаться к ним, но их покерные игры оказались поучительными. Винс — довольно способный игрок, и напоминания о том, что его нельзя недооценивать, очень кстати.       Гойла по-прежнему можно недооценивать.

***

      Этой ночью сны изменились — снова. Похоже, эволюция не прекращается.       Гермиона прекрасна: шелковое платье обнимает ее бедра, а волосы спадают идеальными волнистыми локонами. Ее карие глаза сверкают золотом, обрамленные длинными ресницами. Она пользуется косметикой, которую часто наносит Пэнси, но на ней она выглядит по-другому. Она собирается в модное, экстравагантное место, куда Драко хотел бы ее сводить.       Она выше, чем обычно. Он знает, что на ней одна из пар туфель на высоком каблуке, которые он ей подарил, но не видит, какие именно она выбрала. Платье спадает на пол. В ее руке маленькая, расшитая бисером сумочка, и она улыбается ему.       Она видит его. Это что-то новое, если не сказать больше — но в этом сне многое изменилось. Она не испугана и не растеряна. Гермиона не потерялась под открытым небом и не застряла в камерах Малфой Мэнора.       И она не одна.       Блейз Забини проходит мимо Драко и задевает его плечом, направляясь к Гермионе. Ее улыбка становится еще шире при его приближении, и она приветливо смотрит на него. Забини аккуратно заправляет ее волосы за ухо и опускает свое лицо к ее лицу.       Даже во сне Драко трясется от ярости, и Гермиона отрывается от Блейза на достаточное время, чтобы с презрением обратиться к Малфою.       — Думаешь, мне нужен такой, как ты? Блейз… — при этом имени она смотрит на него сквозь обожающие ресницы, от которых Драко хочется рвать, — заботится о других людях. Блейз ставит себя на кон ради своих друзей. Он не тратит свое свободное время на то, чтобы мучить моих.       — Я никогда… Я бы не стал… Финниган тебе не друг! — бессвязно бормочет Драко, но Гермиона лишь качает головой в печальном отрицании.       — Я разочарована в тебе, но то, что ты делаешь, больше не имеет значения. Теперь у меня есть Блейз.       Взяв руку Забини в свою, Гермиона отстраняется от Драко и уходит. Малфой застывает на месте, и что бы он ни кричал в свою защиту, как бы ни старался сдвинуться с места, он не может.       Она оставляет его парализовав своими словами.

***

      Драко просыпается в такой ярости, что чары на его кровати дрожат вместе с его телом. Он стряхивает с запястья окровавленную диадему, разочарованный, что снова заснул в таком виде и что она снова запуталась в простынях.       Почему он должен так метаться?       Прежде чем задать себе вопрос, он распахивает балдахин, закрывающий его кровать.       Где Забини?       Драко не успокоится, пока не увидит его, и он отдергивает балдахин еще раз, чтобы убедиться в этом.       Забини, конечно же, в своей кровати. Он лежит на спине и крепко спит, но он здесь.       А где еще Драко ожидал его увидеть?       Он не уверен, но ярость, бурлящая в нем, не дает ему покоя. Малфой протягивает руку, чтобы ухватиться за балдахин у изножья кровати Забини, и глаза Блейза открываются как раз в тот момент, когда диадема в руке Драко ударяется о бортик.       — Какого черта ты делаешь, Малфой?       Драко не сразу понимает, что все это время он держал в руках диадему и не замечал этого. Голос Блейза возвращает его к реальности.       — Я… ах… не знаю…       И что он хотел сказать, придя к нему?       — Что это за хрень?       Ничего такого, чем бы он хотел похвастаться, и Драко опускает ее на бок, притворяясь беззаботным. По крайней мере, он не направлял свою палочку в лицо Забини. Это было бы еще сложнее объяснить, чем сейчас.       — Ничего. Просто… лунатизм, наверное. Прости. Не хотел тебя будить.       Блейз настороженно наблюдает за тем, как Драко отходит к своей кровати. Драко снова задергивает шторы и думает, не стоит ли ему как-то ограничить себя здесь.       Однако это был не лунатизм. Это было очень четкое и обдуманное решение отправиться к другу и проверить, где находится Забини.        Но почему? Почему Блейз вообще оказался вовлечен в этот сон? Неужели конфликт вокруг использования Драко легилименции до сих пор не дает ему покоя?       Должно быть, так и есть.       Чтобы расслабиться и лучше видеть сны, Драко меняет диалему на амортенцию из своей сумки. Он делает четыре глубоких вдоха, а затем убирает склянку и погружается в сон под аромат сирени, ее кожи и новых книг.

***

      Теплые губы Драко смыкается вокруг ее клитора, и она стонет, выгнувшись дугой и прижимаясь грудью к воздуху. Она чувствует, как они толкаются, словно тянутся к прохладе. Он знает, что делать — всегда. Его язык скользит по ее промежности, слизывая ее возбуждение и заглатывая его глубоко в рот. То, что ему нравится это делать, возбуждает и ее, и он знает и это. Она становится еще влажнее, и он погружается в нее, проводя языком по ее промежности, пока его пальцы держат ее открытой.       Гермиона просыпается в своей маленькой кроватке, задыхаясь, разгоряченная и расстроенная. Так было всегда. Это сводит ее с ума. Как будто ее спящий мозг так жаждет настоящего, что не может дождаться, но то, что находится в ее постели, не вызывает никакого восторга. Здесь только она, и она не может повторить это.       Никогда в жизни интеллектуальный ум Гермионы не был так упрям в своих неудачах. Снова и снова она проделывает это с собой. Результат не меняется, и этого должно быть достаточно, чтобы сон прекратился. Но этого не происходит. Это не так, и ей хочется кричать каждый раз, когда она открывает глаза и не видит ничего, кроме темной ткани палатки над собой и никого между ног.       Это происходит не каждую ночь, но кажется, что именно так.       Конечно, в такие дни все кажется ужасно раздражающим. Эта палатка, эта скудная еда, эта погода. Неспособность Гермионы испытать оргазм, чтобы снять стресс, как минимум. Не то чтобы она не пыталась.       Вместо этого ее мозг продолжает витать перед ней в воспоминаниях о Драко. Не только визуальное, но и тактильное наслаждение.       Почему оно не хочет оставить ее в покое?       Оно жестоко в своем упорстве и непоколебимо.       В такие ночи, когда она сама надевает медальон, Гермиона знает, что эти сны ей не приснятся. Но это не избавление. Альтернатива еще хуже.       Медальон любит дразнить ее тем, что Драко с ней покончил. Он с кем-то живет дальше — не с Пэнси, потому что даже во сне она знает, что Паркинсон больше не в Хогвартсе, а с кем-то безликим.       Но в странном сне Гермиона понимает, что знает эту девушку. Она не может назвать ее имя, но точно узнает ее. Драко из снов решил, что ему нужна не она, а кто-то похожий на эту девушку.       Иногда сон позволяет ей увидеть их издалека: Драко счастлив и обожает эту другую ведьму, запустив пальцы в ее волосы, чтобы прогнуть ее назад под идеальным углом, а затем наклоняется и целует ее.       Иногда она подглядывает за ними, но вместо секса Драко защищает другую ведьму от кого-то, кто сказал или сделал что-то обидное для нее. Он даже выглядит немного иначе — или, может быть, память ее обманывает. Но Малфой выглядит здоровым и мускулистым, сильным и энергичным. Может быть, выше ростом. Его волосы падают на один глаз, и от того, как он отбрасывает их в сторону, у нее кружится голова. Он опасен и защищается, отталкивая другого волшебника от ведьмы, которая не Гермиона, ведьмы, которая никогда не сможет оценить то, что он делает для нее, так, как это сделала бы Гермиона. Так, как она.       Хуже всего, когда она вовсе не наблюдатель, а участник. Когда это случилось в первый раз, Гермиона была в восторге.       Может, она наконец-то обхватит его за плечи и снова почувствует его волосы? Но нет. Конечно же, нет.       Теперь этот сон стал частым гостем, появляясь так же часто, как и все остальные.       Драко в сновидениях бьет ее по лицу, и говорит о том, что она никогда не была ему нужна. Все что было между ними было большой шуткой. Он хотел посмотреть, как далеко гриффиндорская принцесса позволит ему зайти — и он зашел до конца! Она дала ему все! И он рассказал всем, а они смеялись и издевались над ней.       Ты ниже меня, — шепчет он ей на ухо. То, что она когда-либо думала иначе, просто абсурдно. Она бредит. То, что она поверила ему, когда он засыпал ее красивыми словами, — провал с ее стороны. Он никогда не думал, что ее так легко одурачить. Какая же она наивная, какая глупость! Самая умная ведьма, лучшая в классе по всем предметам — и такая глупая?       От ужаса она не успевает опомниться. Мечтательная Гермиона остается рядом, чтобы выслушать наказание. Возможно, какая-то часть ее сознания считает, что она заслужила это, и, когда она снова проснется, это будет почти так же плохо. Конечно, ее самооценка выше этого — даже в бессознательном состоянии.       Разве не так? А разве не должно быть? Еще одна неудача.       В здравом уме Гермиона понимает, что почти наверняка это делает с ней крестраж. Она старается носить его на шее только тогда, когда не спит. Конечно, так получается не всегда, и она уверена, что Гарри и Рона он мучает не меньше. Но они никогда не говорят об этом. Никто из них не хочет, чтобы остальные знали об их самых страшных снах и страхах. Или, может быть, они не хотят понимать, какие именно детали мучают других. Может быть, услышать это в слух было бы хуже, чем они себе представляют.       Об этом они тоже не говорят, так что трудно сказать. Они страдают в тишине, понимая, что все они одинаково несчастны. Но трудно сохранять эмпатию, когда они все раздражительны и враждебны. Медальон хочет их разозлить и разделить.       Когда приходит ее очередь, Гермиона пытается просто держать его в руке, не надевая. Но это все равно одно и то же. Она слишком параноидальна, чтобы отложить его в сторону рядом со своей маленькой кроватью. Если бы этого было достаточно для сохранности, они бы просто оставили его на столе, за которым едят (какой бы скудной пищей они ни питались в тот день, и разве крестраж не любит напоминать им об этом?).       Более того, его нужно не только видеть, но и иметь при себе. Если она спит с ним, зажатым в кулаке, то постоянно просыпается, боясь, что уронила его. По крайней мере, на шее она засыпает по-настоящему — но эти ужасные сны. Они не дают покоя, и, возможно, в этом и есть половина смысла. Тот, у кого он есть, обречен на душевные муки того или иного рода.       Когда она бодрствует, ее затягивает такая тоска, какой она никогда не испытывала. Даже худшие моменты, такие как забвение собственных родителей, не могут с ней сравниться. Она переживает их заново, а крестраж добавляет ужасающие детали, такие как реакция и чувства её родителей на то, что она с ними сделала. Иногда Гермиона видит их раздавленные лица, а не безмятежное принятие и повиновение ее приказам. Ближе к концу «смены», если она носила его несколько часов, становится еще хуже.       Она представляет, как родители сталкиваются с ней и заставляют ее оправдываться за свое решение. Все, что она предлагает, недостаточно хорошо. Этого никогда не бывает. Они кричат и ругают ее за то, что она разочаровала их.       Неужели она не могла найти другой путь? Что она за дочь? Что за ведьма?       Они думали, что она должна быть умной. Они воспитывали ее лучше, чем это. Они ожидали большего. Джейн Грейнджер рыдает, что Гермиона подвела их, снова и снова.       Как она могла так поступить с ними? Как она могла причинить им такую боль?        Лиам Грейнджер спрашивает, не хотела ли она с самого начала, чтобы их не было.       Может быть, она всегда хотела, чтобы ее родители-маглы исчезли? Может быть, она жалела, что не родилась у родителей-волшебников — так ли это? А может, и нет?       Это непрерывно. И так продолжается до тех пор, пока депрессия не становится настолько глубокой, что поглощает ее целиком.       Бодрствует она или спит — без разницы. Это мучает ее в любом случае. Это мучает их всех.

***

      На следующий день Рон повторяет попытку. Медальон у Гарри, и его тень показывает, что он прислонился к палатке, сидя с вытянутыми ногами в сосновых ветках. Следующей появляется Гермиона, но только через несколько часов.       В целом, по их нынешней шкале «плохого» полдня прошло неплохо. Ей удалось раздобыть немного хлеба и мяса для сэндвичей в небольшой местной лавке, оставив немного магловских денег, когда она выскользнула обратно под мантией. Она даже не забыла захватить немного нарезанного сыра, и сегодня вечером они будут сытно ужинать.       Это подняло всем настроение. Даже погода разгулялась. Все еще было холодно, но уже ясно, не такой знойный ветер. За весь день не было видно ни дождя, ни снега. Гермиона поняла, что ей не страшно ни мокнуть, ни мерзнуть, но и то, и другое сразу — просто ужасно. Магия способна на многое.       — Выглядит здорово, Миона. И пахнет тоже.       Оторвавшись от приготовления сэндвича, Рон улыбается ей. В его глазах тепло и надежда, и у нее замирает сердце. В последнее время она не уверена, кого предпочитает — Рона истеричного ребенка или Рона с надеждой в глазах.       — Спасибо. Ничего особенного, — она отмахивается от него с непринужденностью, которая его не отпугивает.       — И все же. Я знаю, что мы… я… недостаточно благодарим тебя за то, что ты делаешь. Я буду чаще это делать, обещаю.       — Спасибо, Рон, — то, что он сказал, не требует большего, поэтому она не предлагает ничего другого. Рон разрезает ножом все три сэндвича на аккуратные половинки, а у нее самой рот наполняется слюной.       Он берет две тарелки из ее рук, позволяя своим пальцам коснуться ее.       — Я отнесу это Гарри. А ты садись.       Гермиона не спорит, но ей кажется, что она знает, что будет дальше, и этого не избежать. Эта палатка слишком мала, их лагерь слишком тесен.       Когда Рон возвращается внутрь, он не занимает место во главе маленького прямоугольного стола. Он садится рядом с Гермионой на одну из двух длинных сторон, чувствуя себя как дома.       Длинные стороны не слишком длинные, поэтому во время еды их локти практически касаются друг друга. Но то, что он сидит рядом с ней, напоминает гриффиндорский стол в Большом зале Хогвартса, и Гермиона мысленно вспоминает «Рона вокруг еды» и все, что с этим связано.       Эта трапеза несколько более ограничена, и этот факт Гермиона хотела бы оставить невысказанным. Похоже, у Рона есть другие заботы, и, если подумать, возможно, и она тоже предпочла бы побольше еды.       Все её нервные переживания по этому поводу напрасны. Рональд просто ест вместе с ней, легко болтая и улыбаясь ей между укусами. Сэндвичи, конечно, долго не пролежали, но Рон забирает обе их маленькие тарелки, чтобы вымыть их, так что Гермионе не приходится этого делать, и даже идет за тарелкой Гарри.       Когда до смены с медальоном остаётся ещё около часа, Гермиона достаёт «Сказки Барда Бидля» и устраивается на потёртом диване — единственной мебелью в гостиной, которую можно с комфортом разместить в палатке.       У Рона нет интересующих его книг, и она не ожидает, что он возьмёт одну из ее наугад и начнёт читать. Но он не надувается, как это часто бывает, когда она достает подарок Дамблдора, и даже присоединяется к ней на диване. Уизли скрещивает лодыжку с коленом и откидывается назад, устраиваясь поудобнее.       Гермиона делает вид, что это нормально, и переворачивает страницу. Она читала и перечитывала «Мохнатое сердце чародея», но в книге постоянно появляется странный символ, который привлекает ее внимание. Он начертан на нескольких страницах, и она сравнивает их, чтобы понять, не отличаются ли они друг от друга.       — Что это за символ? Я его не узнаю, — небрежно спрашивает Рон, чуть наклоняясь к плечу Гермионы.       — Может, мама тебе ее не читала? Это детская сказка только по названию. Она ужасна.       — О, как?       Взрыв. Ну, она заговорила об этом. Теперь придется.       — Колдун использует Темные искусства, чтобы никогда не влюбиться, но меняет свое мнение, когда слышит сплетни о том, что он одинок. Он отправляется свататься к самой завидной ведьме, которую может найти из принципа, но она не верит ему. Она хочет знать, действительно ли у него есть сердце, и он показывает ей свое, которое запер в подвале. За эти годы оно стало звериным, волосатым и диким. Он пытается вложить его обратно в грудь, но дикое сердце требует нового, здорового. Он вырезает чистое сердце ведьмы из ее груди, чтобы взять его себе, но потом не может извлечь свое волосатое, не вырезав его тоже. Поэтому они оба умирают.       — Чертов Салазар, — Рон покраснел от отвращения, — почему?       — В чем должна заключаться мораль? Честно говоря, я не знаю. В этой книге по крайней мере десятки разумных предупреждений. Трудно выбрать что-то одно, — вздыхает Гермиона, подтягивая ноги под колени.       — Может быть, мораль сводится к «не используй Темную магию, тупица» — Рон хитро улыбается ей, и она вздрагивает, полагая, что он собирается разразиться тирадой о Драко.       Рон этого не делает, что выводит ее из равновесия. Уизли также не переходит на свою типичную фразу о том, что Дамблдор оставил ей эту книгу, а она в итоге оказалась бесполезной, и он так же рад, что остался в стороне от предсмертного подарка директора.       Грейнджер достаточно наслушалась этого, и ее слабые надежды и подозрения оправдались, когда Рон лишь потянулся и положил руку на спинку дивана позади Гермионы. Она вновь напрягается. Она не настолько глупа, чтобы считать это праздным жестом.       Гермиона закрывает книгу, изо всех сил стараясь сделать это естественно, и встает.       — Я пойду нужно разгрузить Гарри. Он уже достаточно натерпелся.       Это правда, но это говорит о том, что она предпочла бы пойти за крестражем на несколько минут раньше, чем оттягивать время здесь, на диване с Роном. Уизли принимает это как должное, и на этом всё могло бы закончиться. Но это не так; конечно, не так.       — Не могу поверить, что они так хорошо в тебя вцепились.       Она открывает рот, чтобы поправить его: не они, а он, но потом отдергивает себя.       — Извини?       Рон бормочет, разгребая носком ботинка листья на полу палатки. Он не смотрит на нее, когда продолжает.       — Малфой, Нотт, неважно. И тот, и другое. Оба. Ты просто — очарована.       Это прилагательное настолько старомодно, что она чуть не рассмеялась в ответ.       Это его мама так говорит? Это к слову. С нее хватит.       — Неважно, как ты называешь это, но я люблю его, Рон. Прости, если это тяжело слышать, но я люблю его.       Гермиона кутается в пальто и шарф, натягивает на пальцы перчатки и пытается отгородиться от него.       — Они бросили тебя, ты же знаешь. Они оставили тебя. И однажды ты проснешься и увидишь это, и я все еще буду здесь, — кричит он ей в след, и, когда она бросает прощальный взгляд через плечо, в его глазах появляется скорее расчетливый блеск, чем тоскливая тоска.       Когда она закрывает за собой створку палатки, ей приходит в голову неутешительная мысль, что на самом деле это она ушла.

***

      Ночью ей приходится спать с медальоном. Впервые за неделю ее смена выпала на часы сна, которых она не смогла избежать.       Он относится к ней как к заблудшему врагу, который копит злобу для встречи.       Гермиона ожидала, что на первом месте будет ссора с Роном, но вместо этого ей снится нечто другое.       Поначалу пейзаж Хогвартса кажется многообещающим. Это что-то новое, и, возможно, в хорошем смысле.       Может быть, она вновь вспоминает, как тайком с Драко они использовали выручай-комнату для своих шаловливых целей?       Никогда.       Но это же Драко. Он беззаботно мучает младших учеников проклятьями. Он выглядит так же, как она помнит, и на мгновение Гермиона не может понять, что он делает. Она просто впитывает его вид, его черную рубашку на пуговицах и безупречные, отглаженные брюки под форменной мантией. Его волосы немного длиннее, чем в июне. Они уложены и свисают на глаза, светлый цвет сливается с его лицом. Даже его школьный ранец остался прежним, потертый кожаный ремень перекинут через грудь. Ей всегда казалось странным, что это не новая сумка, но он настаивал, что она ему нравится. Она была вместительной и любимой.       Затем студентка на земле издает еще один пронзительный крик, и Гермионе становится не по себе. Драко сжимает челюсть, сдерживая проклятие и позволяя маленькой девочке извиваться. Никто не останавливает его. Никто не приходит ребенку на помощь. Малфой даже не кажется злым на нее. Он не кричит и не насмехается. Он просто держит проклятие, пока она кричит.       Внезапно сон меняется на глазах, исчезая и вновь собираясь в единое целое, пока Драко не оказывается на земле. Злая ведьма с лошадиным лицом распинает Драко и кричит:       — Скажи нам правду! Где она?!       — Я… не… знаю, — прошипел Драко сквозь стиснутые зубы. В отличие от младшего ученика, он держится на одном колене, пока его тело сотрясают конвульсии проклятия.       — Ты знаешь! Ты ее где-то прячешь! Мы знаем, что она у тебя!       К злой ведьме присоединяется волшебник с такими же светлыми волосами, стоящий слишком близко к ней, чтобы быть незнакомцем. Не говоря ни слова, он направляет на Драко свою палочку, и они вместе произносят: «Круцио».       Гермиона просыпается от собственного крика, как будто это она лежит на полу. Медальон крепко зажат в ее ладони, хотя цепочка надежно застегнута на шее, и ей хочется швырнуть его через весь шатер.       — Ты в порядке?       Она едва не вскрикивает от голоса Рона и заставляет себя успокоиться. Гермиона всегда молчит в своей постели. Должно быть, она задремала и забыла.       — Да. Просто… плохой сон.       Рон подходит, наклоняется и без слов забирает медальон из ее сжатой, потной руки.