Часть 35

      Гарри пытается скрыть это, но боль в голове усиливается с каждым днем. Его попытки скрыть боль становятся всё хуже, как будто все уже отошло на второй план — как будто он не может думать ни о чём, кроме боли, когда она накатывает на него волнами.       Не обсуждая этого, Гермиона и Рон начинают брать более длинные смены, чтобы освободить Гарри от медальона. Никто не спорит с тем, что шрам Гарри болит сильнее, когда он его носит.       Чтобы Гарри не уловил этого (ведь он будет доблестно спорить с этим, в ущерб своим силам), Гермиона настраивает таймер, который они держат в палатке. Таймер — это и спасение, и отчаяние одновременно. То «осталось всего два часа, осталось час», то обратный ужас: «через двадцать минут он мой».       Она сокращает смену Гарри, когда он на улице, на полчаса или час. Он не замечает, и если Гермиона будет делать это не постоянно и разрозненно, то, возможно, и не заметит.       Однако нельзя отрицать, что и она, и Рон замечают. Гарри вряд ли кажется лучше, но они оба чувствуют разницу. Сила медальона, кажется, накапливается быстрее, когда Поттер дольше его носит. Раньше они носили по восемь часов, но теперь он носит где-то по шесть, а каждый из них по девять.       Они с Роном опять поссорились, пока Гарри ходил за ягодами.       — Чем хуже ему становится, тем меньше он думает! — кричит Рон в раздражении.       Это не очень красноречиво, но смысл его слов понятен. Чем сильнее страдает Гарри, тем меньше он может сосредоточиться на их возможных дальнейших действиях.       Они так же дрейфуют, как и раньше, а погода становится все холоднее. Они рискуют разжигая костры только в дневное время, не желая, чтобы свет был виден в темноте и выдавал их местоположение. Дым от него несет в себе ту же опасность, что и днем, но костер должен быть. Согревающие чары уже начинают подводить, а огонь поднимает боевой дух.       Во всяком случае, у Гермионы. Рона в последнее время ничто не радует, и она перестала ему потворствовать.       Он что-то бормочет себе под нос, и она улавливает отрывки.       — … Нотт.       Она поворачивается к нему.       — Что это значит?       — Я сказал, что Нотт наверняка знает, что делать дальше. Он всегда был умным.       — Какое, черт возьми, отношение ко всему этому имеет Тео?       — Он всегда был сразу после тебя на уроках, не так ли? И по отметкам, и по тому, куда он садился.       Крестраж делает ее мелочной, и она не может побороть острое желание снять чары памяти и напомнить ему о его унижении в школьном чулане для метел.       — Я и не знала, что ты такой неуверенный в себе, Рональд.       Насмешливое фырканье Рона было слышно в соседней деревне.       — Они все падали к твоим гребаным ногам. Держу пари, тебе это нравилось.       Гермиона решила не обращать внимания на то, что быть принятой друзьями Драко было очень приятно. Она всегда была не коммуникабельным ребенком, все эти волосы, зубы и подавляющее стремление. В Хогвартсе она была практически без друзей до Хэллоуина, когда Гарри наконец протянул ей руку, а Рон шел следом.       То, что её приняли самые популярные Слизеринцы их курса — а Тео она даже нравилась, как человек, ради Мерлина, — было приятно. За эти годы она постепенно обрела друзей на своем факультете, не говоря уже о Полумне, а Джинни — одна из ее лучших подруг. Но она никогда не могла избавиться от чувства изоляции, в котором выросла.       Даже когда они с Драко не могли быть вместе на людях, ей все равно нравилось проводить время с его друзьями.       Думаю, они чувствовали то же самое, когда все улеглось.       Она не позволит Рону все испортить.       — Интересно, ищут ли они тебя сейчас? Куда делась их маленькая подружка? А Нотт тоже Пожиратель? Теперь уж точно. Может, нам повезет, и они найдут нас первыми. Они убьют меня и Гарри, а тебя оставят себе. Но я уверен, что ты даже не будешь возражать, если у тебя будут они оба.       Здесь так много неправильных вещей, что Гермиона (носительница крестража) предпочитает уйти, не обращая внимания ни на одну из его реплик. Он все равно не станет слушать доводы разума.       Да и смысла нет. Она будет молча дуться.

***

      Гермиона пытается открыть глаза, но повязка оставляет ее в темноте. Она шелковистая, плотно обхватывает лицо и завязывязана сбоку, чтобы голова не упиралась в узел. Как предусмотрительно.       Она слегка приподнимается, чтобы помочь сильным пальцам стянуть трусики с бедер. Эти мозоли, образовавшиеся от искусной работы с заклинаниями, вызывают в памяти проворные движения, подобные уверенному взмаху его палочки. Ей всегда нравится наблюдать за его пальцами издалека, за этими пальцами и их легкими манипуляциями с телом Гермионы, когда он этого хочет.       Она не видит его, но чувствует. Легкая щетина касается внутренней стороны ее бедра, и он прижимается к ней с поцелуем. Ее колени раздвигаются, и он усмехается, задыхаясь. Гермиона вздрагивает, когда воздух обдает ее, и он снова делает это намеренно, пропуская ветерок через ее перегретую плоть.       Из глубины груди вырывается стон, и она чувствует, что становится еще более влажной. Резкий контраст этого с прохладным воздухом, свистящим между его губами, заставляет ее прижаться ближе к его губам. Ее каблуки подтягиваются под задницу.       — Пожалуйста… — хнычет она, и тут же его пальцы раздвигают ее плоть. Он больше ничего не делает, и она понимает, что он просто смотрит на нее и ждет. То, что она не видит, как он это делает, мучительно. Она даже не представляла, как это — лишиться одного из чувств. Ее клитор пульсирует в знак протеста, и он дышит на него с самым медленным выдохом.       Это невозможно. Ее руки тянутся к собственной груди, и она сжимает ее перекатывая между пальцами соски. Их вес, тяжелый в ее ладонях, смещается к кончикам пальцев. Она снова крутит и дергает соски, а ее спина выгибается на кровати. Если он не сделает что-нибудь в ближайшее время, она закричит.       Может быть, именно этого он и хочет.       Все еще держа ее складки раздвинутыми, он проводит пальцем вверх и вниз. Он приближается к ее входу, но не проникает внутрь. Гермиона снова хнычет, нетерпеливо и жадно. Катушка, собирающаяся в ней, затягивается.       Обычно, в такие моменты, он уже хвалит ее. В конце концов, она его хорошая девочка. Но он, похоже, хочет лишить ее и зрения, и слуха, и его хорошая девочка будет ему подыгрывать. Она может быть очень хорошей.       Он уверенно, но не торопясь, погружает длинный палец прямо в нее. Он размазывает ее влагу и выводит палец обратно, начиная теребить им ее клитор. Затем положение его руки меняется.       Его большой палец ложится прямо на ее чувствительный клитор, и он вводит в нее два пальца. Те начинают мягкий ритм, а большой палец — нет. Он позволяет давлению нарастать.       Гермиона начинает покачивать бедрами, более чем охотно подчиняясь собственным фрикциям. Она хочет большего. Она нуждается в этом.       — Пожалуйста… — снова шепчет она, не сумев скрыть отчаяния в этом слове.       В ответ он заменяет большой палец губами. Эта восхитительная щетина прекрасно щекочет, повышая ее чувствительность. Гермиона настолько мокрая, что та не царапает ее, и в отсутствие зрения и слуха она может чувствовать только удовольствие.       Его язык прижимается к ее клитору, словно желая попробовать каждую каплю, и проводит по нему мучительно медленно. Его пальцы обхватывают ее бедра, и он облизывает ее сверху донизу. Она чувствует его стон, его удовлетворенный выдох и едва не бьется в конвульсиях.       Мэрлин, этого недостаточно. Почти… почти… но не совсем.        Она извивается под ним и сильнее сжимает соски, перекатывая их между большим и указательным пальцами. Он меняет давление, его язык двигается в легком танце. Он щелкает им по ее клитору, но этого все равно недостаточно.       — Двигайся, — раздается резкий голос Драко, и рот между ее ног исчезает, — уйди с дороги, Нотт.       Нотт? Что?       Гермиона хватается за повязку, но узел запутывается в ее волосах.       — Ты делаешь это неправильно. Давай я покажу тебе, как ей нравится.       Драко опускается между ее бедер, и она чувствует, как меняется его хватка. Он придвигает Гермиону к краю кровати и обхватывает руками ее попку. Она раздвигается для него, и он не колеблется.       Его губы захватывают ее клитор, и он сосет его, сильно. Грейнджер вскрикивает, откинув голову назад, и не может остановить ни одного движения бедрами вниз. С ее дополнительным движением он переключается на зубы. Он зажимает ее клитор между ними, крепко, но нежно, и позволяет своему языку снова и снова проводить по нему.       Гермиона стонет, закрыв лицо рукой. Тео в комнате. Тео наблюдает за ними. Он видит то, как Драко превосходит его, как Драко попадает в каждую идеальную точку. Она никогда не думала, что ей будет так приятно, когда за ней наблюдают, но это так. Пальцы перекатывают и тянут ее сосок, и вдруг рука захватывает другую грудь.       — Можно? — раздается хриплый голос Тео.       В глубине души она понимает, что Драко никогда бы этого не позволил. Ничего подобного. Но это сон. Так и должно быть. Разве она не может сделать его своим? Сделать его своей мечтой?       Прикосновения Тео мягче, чем у Драко. Это больше похоже на поддразнивание, и она борется с желанием зажать свою руку поверх его и просто показать ему. Но ощущения от того, что один мужчина отлизывает ей, а другой играет с ее соском, просто ошеломляют. Она никогда не фантазировала об этом, но сейчас… о боги, сейчас…       Драко вводит в нее два пальца и вытаскивает их обратно, проводя ими по ее внутренней стенке. Она задыхается.       — О, черт.       Язык Тео обводит ее сосок и он берется за другую грудь. Гермиона чувствует себя окруженной ощущениями. Оргазм стремительно нарастает, растягивая ее так сильно, что она вот-вот лопнет.       Драко сжимает пальцы в такт посасываниям. Он задает жесткий, устойчивый ритм. Ее клитор пульсирует между его губами, горячий и набухший. Он вводит в нее третий палец, и она вскрикивает.       Оргазм обрушивается на нее, и она не может дышать. Воздух полностью выбит из нее. Драко снова и снова вводит пальцем по ее клитору, поглаживая его, и Гермиона еле сдерживает слезы.       Один сосок перекатывается между зубами Тео, и он сжимает его, неистово выгибая спину. Он успокаивает его поцелуем.       Пальцы Драко исчезают. Простыни шуршат, когда он поднимается с колен.       — Что я тебе говорил, Нотт? Разве она не чертовски совершенна?       — Она великолепна, когда кончает.       Задыхаясь на кровати, Гермиона пытается снять маску с глаз. Ее руки слишком дрожат, чтобы сделать это.       — Может, покажем Тео, как ты любишь, чтобы я тебя трахал? Или пусть сначала Тео сам попробует? Что ты хочешь от нас?       Наконец ей удается стянуть повязку с глаз, и она быстро моргает, пока ее глаза привыкают к свету. Она хочет, чтобы все было именно так, как они только что сделали — сначала Тео, а потом Драко, чтобы дать ей то, что ей нужно.       Тео стоит у изножья кровати, сжимая в кулаке свой член. Он темно-красный у головки и не такой большой, как у Драко. Впрочем, она могла бы догадаться об этом: у Драко большой член. Некоторое время ей не с чем было сравнивать, и хотя это немного неправильно (даже во сне), она все равно разглядывает Тео. Его рука обхватывает пенис и проводит пальцами по головке, на кончике которой виднеется сперма.       Драко наблюдает за происходящим со стороны. Она видит его эрекцию в брюках, но он не прикасается к ней. Он тянется вверх, зажатый там и манящий ее.       — Можно, Гермиона? — спрашивает Тео, его голос дрожит от нервов… или от предвкушения. Она облизывает губы, чувствуя нетерпение.       — Не так, — прерывает ее Драко, — ты не должен смотреть на нее, пока трахаешь. Возьми ее сзади.       Гермиона дрожит от желания. Драко диктует, как все будет происходить? Драко отдает ей приказы, Драко наблюдает за ними? Она чувствует, как струйка возбуждения вытекает и скользит к вершине ее бедра. Послушно перевернулась на живот.       — Только не на четвереньки, язычник. Встань на край кровати и трахай ее, опустив ноги на пол. Наклонись к ней.       Гермиона без лишних слов встает перед Тео. Он делает шаг вперед, и его бедра оказываются вровень с ее бедрами. Она чувствует, как его член проникает между ее ног, упираясь в ее складки, и он стонет от желания. Она наклоняется вперед, опираясь на локти, и он тянется к ней рукой.       Его пальцы скользят по ее возбужденному телу, пропуская его сквозь складки. Его пальцы толще, чем у Драко. Теперь, когда она знает, легко заметить разницу. Кожа стала грубее, и он стал поглаживать ее набухающий клитор.       — Скажи ей, какая она идеальная.       Гермиона застонала, уткнувшись в его предплечье, и ее колени начали дрожать.       — Ты такая потрясающая. Такая красивая. Ну, во всяком случае, выглядишь ты шикарно. Я говорил тебе, что ты мне нравишься. Это… боги, ты такая мокрая. Блядь. Могу я…       — Нет, пока ты не скажешь ей больше, чем это. Найди слова, Нотт.       — Спасибо, что позволила мне прикоснуться к тебе. Не могу поверить, что я… Спасибо. Тебе будет так хорошо. И я дам тебе все, что ты захочешь. Только попроси, и я…       — Она может попросить меня о том, что ей нужно. Твоя задача — выразить свою признательность. Это чертова привилегия для тебя, и ты должен сказать ей об этом.       Тео тяжело дышит. Его пальцы на ее клиторе слегка спотыкаются, и его обожание изливается наружу.       — Я не могу дождаться, чтобы почувствовать тебя. Ты такая великолепная. Идеальная. Все хотят быть Малфоем. Все хотят тебя, хотят почувствовать это…       Она чувствует, как кончик его члена раздвигает ее половые губы, и выгибается, толкаясь бедрами вверх и назад. Тео ругается.       — Салазар, это потрясающее ощущение. Ты такая горячая. Я чувствую жар. Такая мокрая…       Он вводит член еще глубже, и Гермиона стонет. Пальцы Тео сжимают ее бедра, и он встает прямо. Его хриплое дыхание дрожит на вдохе, и она упирается ногами в кровать.       — Не могу дождаться, — прохрипел Тео, — нам нужно…       Он входит в нее до упора, и стон Гермионы вторит его стону. Нотт практически скользит по ее слизистой, когда выходит до конца, колеблется и входит полностью. Возбуждение, захлестнувшее Гермиону, гораздо больше вызвано властным взглядом Драко, чем ощущением члена Тео глубоко внутри. Гермиона извивается под его взглядом, желая, чтобы он… что? Присоединился? По крайней мере, дал больше указаний.       — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — задыхаясь, спрашивает она, когда член Тео снова покидает ее тело. При этих словах он подергивается у ее отверстия.       — Видишь, Нотт? Она такая хорошая. Такая хорошая девочка. Правда?       Стон, вырвавшийся у нее, сменился толчком Тео.       — Да. Такая хорошая. Так…       Ноги Гермионы дрожат от усилий, которые она прилагает, чтобы удержаться в таком положении, подавшись вперед и выгнувшись дугой. Ее голова лежит на матрасе, обхватив его руками, а Тео, наказывая ее, понемногу продвигается по кровати.       Его движения становятся хаотичными, и вдруг его отбрасывает в сторону. Новый член оказывается у нее между ног, и этот член ей знаком. Драко входит в нее без предисловий, одна рука лежит на ее спине, прижимая ее к себе. Она задыхается от напряжения его огромного члена. Места нет.       — Да, Драко, пожалуйста…       — Я дам тебе все, что нужно, красавица.       Из своего ограниченного кругозора она видит, как Тео садится в кресло. Его член снова в руке, и он поглаживает его, наблюдая за ними из-подлобья темных, черных от вожделения глаз. Ну, поглаживает — это не то слово. Он сжимает его так сильно, что тот становится почти фиолетовым.       Словно почувствовав, что она смотрит, Драко вырывается и переворачивает ее на спину. Все еще стоя, он поднимает ее ноги, пока ее ступни не оказываются рядом с его плечами, и его член дразнит ее вход.       Она задыхается от резкого притока свежего воздуха к лицу. Ее соски твердые и напряженные, и Драко не сводит с них глаз, когда он снова вводит член. Он отступает так медленно, что ей хочется закричать, но его толчки внутрь беспощадны. Головка его члена упирается в ее внутренние стенки. Эта великолепная выпуклость снова и снова наносится на идеальное место внутри, быстро входя и мучительно медленно выходя.       — Кончи для меня, — приказывает он, не сводя глаз с ее подпрыгивающих сисек при каждом толчке, — покажи Тео, как ты кончаешь прямо на моем члене.       При упоминании Тео ее голова откидывается в сторону, и она снова находит его. Он усердно работает над собой, его рука дергает и крутит, пока он смотрит на них на кровати. Из кончика вытекает сперма, и он размазывает ее по всему телу.       — Она намочила тебя достаточно, чтобы ты кончил, Нотт?       Тео может только стонать, его темно-карие глаза прикованы к глазам Гермионы.       — Потому что она собирается устроить беспорядок на моем члене. Ты рад, что тебе удалось почувствовать то, что ты почувствовал?       — Да… Блядь, — простонал Тео, и Гермиона увидела, как он изливается на свой твердый живот, длинные струйки текут в его тонизированную мускулатуру, когда он подергивается в кресле. Видя реакцию Тео и зная, что он разделяет с ней вуайеристское удовольствие, Гермиону охватывает жар. Он охватывает всех троих, закручивая ее все выше и выше.       Драко вонзается в нее, и она вскрикивает, закрывая глаза. Она чувствует, что на матрасе над ее головой образовалась впадина, но не может посмотреть. Две руки спускаются по ее плечам к груди, и Тео перекатывает каждый сосок между пальцами. Он начинает потягивать их вместе с толчками Драко, и Гермиона испускает стон, который не хочет заканчиваться.       — Она близка. Я чувствую это. Я чувствую, как она напрягается. Ты же не думаешь, что она может быть еще туже, правда, Нотт? Но она может. Ей так чертовски хорошо.       Она бредит. Должно быть. Эта идеальная головка, этот сердитый гребень лучшего члена, который она когда-либо чувствовала, скребет по ее точке джи, как отшелушивающее средство. Она начинает сжиматься, и Драко тянется между ее ног, чтобы ущипнуть ее за клитор.       Гермиона вскрикивает от оргазма, ноги судорожно сжимают плечи Драко. Его пальцы зажимают ее клитор, а пальцы Тео — соски, и она никак не может перестать сокрушаться. Последовавшие за этим толчки почти так же сильны, как и сам оргазм.       Следующее, что осознает Гермиона, — это то, что она проснулась.       Она вся в поту и путается в простынях. Ее клитор все еще пульсирует. Черт.       Где она, черт возьми, находится? Проклятая палатка посреди леса, и… она ведь наложила заклинание прошлой ночью на свою кровать?       Гермиона даже не знает, кто сейчас дежурит, а кто, как и она, дремлет.       Что это было, черт возьми? Что это было? Она никогда не думала о Тео в таком ключе.       И она не думает, что Драко когда-нибудь впустит третьего в их постель, даже если Гермиона решит, что хочет поэкспериментировать. И уж точно не с одним из его друзей.       Но это был всего лишь сон. Она не может отвечать за сны. Вероятно, Рон предположил, что Гермиона хочет их обоих, но сны — это зона, свободная от чувства вины. И почему-то Грейнджер не может сильно расстраиваться из-за того, что наконец-то получила оргазм от сна. Неужели волшебники постоянно получают такое? Побольше такого, пожалуйста. Она не будет жаловаться.       Волосы, выбившиеся из пучка, прилипли ко лбу, влажные и вязкие. Она смахивает их и поправляет волосы на голове. Уткнувшись в подушку, она не замечает холодных, ревнивых глаз Рона, наблюдающих за ней со своей кровати.       Она бы не заметила в них блеска из-за медальона, крепко зажатого в его кулаке, если бы даже присмотрелась.

***

      Драко собирает сумку, проверяя и перепроверяя каждый внутренний карман, как он всегда это делает. В какой-то степени это становится навязчивой идеей — проверять наличие тех или иных предметов, но в то же время это стабильно и успокаивающе — знать, что они с ним. Его нельзя винить за то, что он ищет их при первой же возможности, а если они еще и висят у него на плече — тем лучше.       Костюм, конспекты, книги — есть. Делюминатор, амортенция, диадема — есть. Он даже не так часто проверяет, где находится его собственная палочка.       Делюминатор был предметом интереса и пустым развлечением в подземельях Слизерина. Драко по необходимости врал, хвастаясь, что это редкая семейная реликвия. Выключать свет, когда люди находились в общей комнате, стало любимым развлечением Блейза, пока Драко наконец не забрал его обратно. Иногда он балуется в уединении их общежития, выхватывая свет, когда Гойл встает ночью пописать.       Остальные смеются, и такие моменты почти напоминает старые добрые времена, даже если это всего лишь еще одно напоминание о том, что Драко и Крэбб — были когда-то на одной стороне.       То, что теперь ему приходится осторожничать рядом с Крэббом (а не наоборот), его раздражает, но из того, что сейчас пробирается ему под кожу, это второстепенно.       Пока остальные обсуждают планы на отпуск, Гойл с впечатляющей скоростью уплетает бекон. Сразу после завтрака Драко направляется не в Хогвартс-экспресс, а в кабинет Снейпа. Блейз также использует личный камин Снейпа, чтобы отправиться в Грецию, хотя и говорит остальным, что они с матерью проведут Рождество в Барселоне.       Блейз не упоминает об эпизоде с лунатизмом, а Драко с нетерпением ждет двух недель вдали от Хогвартса и Кэрроу.       Нет, он не против разрядки напряжения, связанной с исполнением обязанностей стражей порядка, но он начал задумываться, не становится ли от этого хуже, а не лучше.       В начале семестра ему казалось, что это очень необходимо. Теперь же, похоже, это только усугубляет его гнев и страдания, накладывая одно задержание на другое. Даже когда профессора стали наказывать студентов только за самые серьезные проступки, а Драко стал реже заниматься подработкой, ничего не изменилось.       Две недели отдыха у Снейпа — это прекрасно. Он предпочтет тихую безлюдность дома Крестного напряжению, царящему в замке. И что бы он ни делал, в последнее время он ужасно спит. Драко согласится на эту жалкую односпальную кровать в гостевой комнате Снейпа.        Все, что угодно, должно быть лучше, чем оставаться в Хогвартсе.       Блейз бросает взгляд на Джинни, а Драко пихает его ногой под столом.       Правда, Забини делает это довольно деликатно, но лучше перестраховаться, чем потом жалеть.       Драко понятия не имеет, что Блейз намерен предпринять в отношении его маленькой влюбленности в Джиневру (если вообще намерен), но держать все это под секретом — самое правильное решение.       Джинни, в свою очередь, в этом году не имеет абсолютно никакого отношения к Слизерину. Драко не удивлен, учитывая их нынешнюю репутацию. Её несколько раз отправляли под арест, а Малфой всегда был загадочно недоступен.       Может быть, Кэрроу сами выполняли наказания, когда Драко на уроках или занят чем-то другим. Он не знает. Но Малфой знает, что мучить Джинни Уизли, даже если он будет утверждать, что это было под принуждением, будет плохим знаком для Гермионы.       Ему не нужен ее разочарованный голос в голове, чтобы сказать ему об этом. На самом деле, та его часть, которая иногда говорит как он, а иногда как она, настаивает на том, что если он так поступит, то она тут же бросится в объятия Поттера. Ничто не сможет вернуть ее, и во всем будет виноват сам Драко.       В сентябре он мучительно пытался не расспрашивать Джинни о том, что, черт возьми, произошло за лето, не затаскивать ее в заброшенный класс и не требовать рассказать все до мельчайших подробностей.       Снейп отговорил его от этой затеи своим обычным незаинтересованным тоном.       — Она знает не больше, чем я.       Правда в этом была неприятной, но Драко пришлось смириться. Он не собирался проверять.       Возможно, он никогда не узнает.       Ночные тренировки по окклюменции были крайне важны для его тревожности, хотя в этом году она все еще не достигла такого уровня, как в прошлом. Он начинает думать, что и не будет, но не хочет думать, что его постоянная враждебность — это его новый образ жизни.       Все было бы хорошо, если бы он просто знал, что с Гермионой все в порядке.

***

      Драко перебрасывает снитч туда-обратно, откинувшись в кресле и ожидая, когда Снейп закончит свои дела. Забини уже давно ушел, исчезнув в зеленом пламени больше часа назад.       Северус велел Драко ничего не трогать — обычное указание. Малфой уже привык к своему крестному в этой комнате и в любом случае не стал бы ничего трогать.       Большинство вещей здесь принадлежало Дамблдору, что объяснялось огромной разницей в обстановке и декоре между ним и бывшими покоями Снейпа (не говоря уже о его доме).       Даже если бы Драко знал, что представляет собой половина этого беспорядка, он не имел ни малейшего представления о том, что он делает и как с ним работать.       Жизнь в Малфой Мэноре воспитала в нем глубокое уважение к предметам, которые он не мог определить. Однажды он чуть не лишился пальца из-за грызущейся подставки для книг, возможно, самого безобидного предмета в комнате. Но одно здесь не изменилось за все время: всё в этом чёртовом кабинете движется, тикает или стучит. Это как оказаться запертым во внутренностях гигантских часов с пятнадцатью разными циферблатами.       От этого зубы сводило еще в сентябре, от этого зубы сводит и сейчас. Не может ли Снейп поторопиться? Он зашевелился (как будто «пошевелится» — это то, что сделал бы его крестный. Мысленный образ Северуса, который «спешит» куда-то, заставляет Малфоя хмыкнуть), чтобы посоветоваться с МакГонагалл о какой-то ерунде. Драко напоминает себе, что это может стать источником новостей об Ордене — возможно, новостей о Гермионе.       Поэтому он ждет.       Сегодня вечером они должны быть в Малфой Мэноре на ужине. Драко не уверен, насколько интимной должна быть эта встреча, и не уверен, что предпочел бы: небольшой ужин, в котором будет участвовать он, Снейп, Люциус, Белла и Темным Лордом? Семейный кошмар. Или гигантский праздник, на котором все будут звать друг друга в гости?       Он играет с Делюминатором. Было бы здорово, если бы он как-то распознавал окружающую обстановку. Может быть, он делает что-то особенное в бывшем кабинете Дамблдора? Он несколько раз щелкает им, с удовольствием наблюдая, как в него влетают огоньки. Их здесь больше, чем обычно, и ему кажется, что он находится в центре взрывающейся звезды, так как все они устремляются к нему со всех сторон.       Снейп насмехается над ним, когда возвращается и бесцеремонно запихивает Драко в камин, как непослушного ребенка.