Часть 36

      Теперь, когда Драко может обдумать все варианты, он знает, какое мероприятие ему больше по душе. Пусть начинается веселье, и он потеряется в толпе.       Отец устраивает грандиозный пир, когда его сын возвращается домой и они наконец-то воссоединяются. Неважно, что Драко видел его только в конце лета. Та встреча кажется нереальной по сравнению с этой. Люциус больше не дрожащая тень самого себя. Он снова управляет своим поместьем и с удовольствием принимает гостей.       Домовые эльфы суетливо снуют туда-обратно, и как никогда очевидно, что обычно всеми вопросами планирования мероприятий и приема гостей занималась Нарцисса. Ее отсутствие ощущается очень болезненно.       Из двух личных эльфов его матери он мельком видит только Блуи, Поппет пока нет. Нарцисса, возможно, взяла её с собой, а Джаспер и Сьюз находятся у Снейпа, так что эльфам, оставшимся в поместье Малфоев, приходится нелегко. Стараясь быть незаметным, Драко пытается увидеть, не подвергаются ли они какому-либо насилию.       Ничего явного. Возможно, Люциус усвоил урок, когда Волдеморт покарал его за ошибки с Добби несколько лет назад. И теперь, после последнего наказания Господина, отец, возможно, с особой тщательностью следует правилам.       Драко оставил свою сумку дома (его слегка забавляет, что он теперь считает домом жилище Снейпа) и чувствует себя странно, не имея ее с собой. Это отвлекает его. Малфой привык к ее весу, но здесь она ему все равно не понадобилась бы. В ней слишком много ценных вещей. Он спрятал ее у подножия своей кровати в доме крестного, когда распаковывал свои немногие вещи для зимних каникул.       Снейп, по настоянию крестника, пришел с модным опозданием — не то чтобы Северус протестовал против того, чтобы провести меньше времени в поместье. Драко хотел, чтобы к моменту его прибытия все были уже пьяны, надеясь, что обильное количество алкоголя отвлечет всех.       К его огромному облегчению, это, похоже, сработало.       Дом полон. Оба Крэбба здесь, вместе с Гойлами. Паркинсон, Нотт, Эйвери, Макнейр. Оба Кэрроу — как будто Драко не хватает их в школе. В любом случае, они практически взаимозаменяемы. Руквуд и Роули. Вся старая гвардия и все они толпятся вокруг Люциуса, как братья по оружию, поднимая хрустальные бокалы с огневиски.       Считая вечеринки ниже своего достоинства, Темный Лорд только один раз проходит по комнате, и Драко вообще не видит свою тетю.       Он ловит взгляд крестного через всю комнату и удерживает его в течение некоторого времени. Драко позволяет образу Беллатрисы всплыть на передний план в своем сознании, и Снейп медленно направляется к нему.       — Сивый нашел несколько желающих… помощников. Они будут выходить на охоту каждую ночь, а наша милая Беллатриса собирает еще нескольких и собирается контролировать их прогресс. Уверен, у нее найдутся для них несколько советов и рекомендаций. Возможно, сегодня вечером у нас будут хорошие новости, — открыто объявляет он, поднимая бокал, чтобы Драко мог чокнуться с ним.       Зная, чего от него ожидают, Малфой делает это, и сопровождающее жжение виски в горле маскирует холод.       — Новобранцам не помешает помощь, — фыркает Эйвери, — пока что они никудышны. Находят только странных грязнокровок. Уверен, наша Белла сможет их направить в нужное русло.       Драко извиняется и уходит в уборную, пока люди собираются вокруг Эйвери, высказывая разные мнения о качестве их выслеживания и целях.       Проходя по длинному коридору восточного крыла, он слышит высокий писклявый голос:       — Ты следишь, ты шпион!       Он поворачивается направо и видит богато украшенную дубовую дверь, ведущую в кабинет Люциуса. Одна из их пожилых эльфиек, Ибби, трясет пальцем перед покрасневшим пухлым лицом мистера Нотта, прижимая его к одной из антикварных книжных полок. От удара она загремела, едва не опрокинув канделябр.       — Да, Ибби, он точно шпионит, — холодно вставляет Драко, наслаждаясь тем, как Нотт подпрыгивает и чуть не сбивает графин с полки за его спиной, — спасибо, что присматриваешь за кабинетом отца. Я сам разберусь.       Ибби уходит, а Драко закрывает дверь, запечатывая ее. Глаза Нотта блестят от опасения, и только из-за необходимости Малфой задает вопрос:       — Что вы здесь делаете, Тиберий?       Драко привычно обращается к нему по имени, что является явным оскорблением для вышестоящего лица, и это раздражает Нотта. Хорошо. Он собирается с мыслями.       — Посмотрел, не найду ли я что-нибудь о своем сыне.       — Почему новости о вашем сыне должны быть в кабинете моего отца? — Драко медленно приближается к нему, постукивая палочкой по ладони другой руки, — вы хотите сказать, что мой отец имеет какое-то отношение к исчезновению Тео? Будьте осторожны, Тиберий.       Возможно, Нотт что-то подозревает, а может быть, он просто в отчаянии. Также вероятно, он пьян и глуп.       Драко все равно. Он никогда не ожидал, что у него появится такая возможность, но теперь, когда она появилась, он не упустит ее. Он кидает заглушающее и делает еще один шаг вперед.       Тиберий Нотт — опасный волшебник.       В этом нет сомнений. Но до этого момента Драко и не подозревал, как сильно он весь год мечтал о достойном противнике, а не о напуганных третьекурсниках, которых ему поручили наказать. Дело не в дуэли, он не желает сражаться с этим жалким человеком. Но он хочет причинить ему боль.       Нотт, возможно, больше, чем пьян. Он слишком медленно тянется за палочкой, и Драко без слов вырывает ее у него.       Он направляет обе палочки на пожилого мужчину.       — Я не знаю, где твой сын. Сомневаюсь, что тебе вообще есть до этого дело, кроме того, что он тебя опозорил.       Нотт поднимает обе руки, пальцы слегка дрожат, и он пытается это скрыть.       — Ну, Драко…       Малфой наклоняет голову. Теперь, когда отец Тео здесь, в ловушке, он хочет воспользоваться этим.       — Меня всегда мучил этот вопрос, Тиберий.       Это явно беспокоит Нотта, то, что Драко продолжает называть его по имени, и Драко улыбается.       — Ты убил мать Тео? Я хочу услышать правду.       Нотт оглядывается в поисках помощи, которую он не получит, и его горло поднимается, когда он сглатывает.       — Это… это был несчастный случай. Но почему тебя это волнует? Это было пятнадцать лет назад, и…       — Несчастный случай, так же как и все травмы Тео были «несчастными случаями»? Несчастным случаем называется то, что вы потеряли самообладание. Не так ли?       Неважно, что Драко сам не раз терял самообладание в прошлом году. Он никогда не делал ничего подобного тому, что Тиберий Нотт регулярно делал со своей семьей. И боги, какое удовольствие — видеть, как этот человек увядает. Этот пожиратель из первоначального состава начинает чахнуть прямо на его глазах.       Он прячет свою палочку в карман и рассматривает палочку Нота. Если кто-нибудь случайно проверит, набор проклятий, которые Драко планирует использовать, будет выглядеть лучше, если они будут исходить из палочки самого Нота.       — Какие кости мне сломать первыми, Тиберий? Вам очень понравилось выворачивать Тео плечи. Это было сложнее увидеть, чем руку, торчащую под неправильным углом. Мне начать с этого?       Нотт прижимает руки к груди, как будто это может повлиять на способности Драко или его решение причинить ему физический вред. Однако это влияет на его выбор цели.       В последнюю секунду Малфой меняет цель и попадает Нотту прямо в колено, которое вылетает одним простым ударом.       Хм. Не совсем то, что он планировал, но он использует чужую палочку. Неважно, сойдет.       Нотт кричит и падает, схватившись за ногу. Драко пользуется моментом, чтобы вынуть ему левую руку из сустава. Тиберий обнимает ее, сгибаясь на коленях (одно из которых торчит под углом, к удовольствию Малфоя), как ребенок — так же, как Драко видел, как делал Тео бесчисленное количество раз.       Разница в том, что Тео пытался это скрыть. Он терпел боль и делал все возможное, чтобы выглядеть нормально. Тиберий рыдает на полу, из носа у него текут сопли. Его лицо покраснело, как перезрелый помидор, что в сочетании со всем остальным указывает на очень реальную опасность инсульта.       Ради своего друга Драко должен сделать это последним. Он хотел бы это сделать. Это чувство… чертовски приятное. Но не стоит рисковать попасться только для того, чтобы затянуть процесс. Даже Тео согласился бы с этим. Черт, даже Пэнси согласилась бы, и Малфой думает, что она хотела бы мучить Тиберия Нотта не меньше, чем он.       Он предпочитает усилить страх и ужас в свое ограниченное время и делает шаг вперед, пока его тень не окутывает старшего Нотта тьмой. Он заикается, произнося высокомерные слова, и извиняется, но его извинения ничего не значат. Он вор, который не сожалеет о том, что украл; он сожалеет о том, что его поймали с краденым.       Лоб Нотта покрыт потом, капли которого, стекают с его вьющихся волос и катятся по лбу. Он задыхается от страха, он — тень самого себя. Драко чувствует силу, которая когда-то была столь же жизненно важной, как и Тиберий Нотт… когда-то давно. Теперь он… пустая трата места, пустая трата магии… жалкое пародия отца. Тео однажды станет гораздо лучше.       И если не по другой причине, то хотя бы для того, чтобы поблагодарить своего давнего друга, независимо от того, увидит ли он его когда-нибудь снова, Драко направляет палочку Нотта прямо между его глаз.       — Жаль, что у нас не так много времени. Правда жаль…       Нотт начинает отчаянно торговаться, выпаливая все, что может пригодиться. Но ничего из этого не может пригодиться. Нотты уступают Малфоям во всем: в финансовом, интеллектуальном и социальном плане. Даже как Пожиратель смерти Нотт одинок. У Малфоев их двое, наследие Темного Лорда. Даже если одна половина уравнения существует только номинально, двойная ячейка отмечена.       Драко вспоминает веселое оскорбление Снейпа в адрес «пожирателей смерти», и его хохот еще больше нервирует Тиберия Нотта.       Нотт — это шутка во всех смыслах, и ему нужно это понять сейчас — больше, чем когда-либо. Если бы только Драко мог разумно держать его в подземельях и наслаждаться его страданиями некоторое время, он бы это сделал. До сегодняшнего вечера он не знал, насколько сильно он этого хочет. Только в этот момент он по-настоящему понял, что может держать Тиберия Нотта в плену для собственного развлечения, но, боги, это было бы так сладко.       Слезы этого человека текли по его лицу так же, как и у его сына, день за днем, год за годом. Бесчисленное количество раз Тео сидел на лужайке Драко, притворяясь, что просто не хочет играть с другими.        Я предпочту почитать, восклицал он. Все в порядке.       — Но ничего никогда не было в порядке, верно? — рычит Драко на старшего Нота, наконец-то потерявшегося в своей боли.       Последним взмахом палочки Нотта Малфой положил конец его мучениям. Хотя он знает, что это необходимо, он хотел, чтобы это не заканчивалось. Он делает то, что должен, обрушивая свою взрывную магию на Тиберия Нотта и наблюдает, как ломаются его кости, как течет его кровь, а его крики не доходят ни до кого, кроме Драко.

***

      — Я видел его, — легко признается Драко, потягивая из хрустального бокала тридцатилетний Огден, — он бредил о том, что пойдет искать своего сына. Думаю, исчезновение Тео сильно на него повлияло.       Снейп пронзительно смотрит на Драко, скрестив руки и прислонившись к стене. Он понимает, что защитные барьеры крестника находятся в состоянии повышенной готовности, и, надеется, все остальные выпили слишком много, чтобы не задавать вопросы.       Насколько Драко может понять, Тиберий ведет себя все более странно с тех пор, как пропал Тео. Они принимают рассказ Малфоя без сомнений.       Он поручил Ибби заняться телом Нотта. Это не та просьба, к которой эльфы привыкли (хотя, может быть, и привыкли; Драко не имеет представления о том, что здесь происходило в течение последнего года), но Ибби изобретательна и способна. Они разберутся между собой, и он запретил всем когда-либо говорить об этом хоть кому-то.       — Чертов псих, — бормочет Эйвери, подходя, чтобы наполнить свой бокал. Драко опережает его и делает это за него, проявив несвойственную ему щедрость хозяина, добавив еще немного.       Пусть все они нажрутся до чертиков. Это только поможет.       Люциус приподнимает бровь, но ничего не говорит. Он рад, что Драко так хорошо влился в компанию. Его приняли и радушно встретили, не просто как самого молодого Пожирателя смерти в стаде. Люциус практически ломится от гордости, напоминая Винсента Крэбба-старшего в ночь, когда Винс получил метку.       Менее желанным гостем здесь является Юджин Паркинсон, и пока разговор вращается вокруг того, куда мог уйти Тиберий Нотт, взгляды всех присутствующих постоянно обращаются к отцу другой пропавшей студентки. Такое развитие событий не в пользу Драко, который может легко оказаться втянутым в болтовню на тему «А где, кстати, Пэнси Наоми Паркинсон?»       Юджин, или, как его называли несколько человек сегодня вечером, «Джин» (намеренно инфантильное прозвище, которое Драко знает с детства и которое этот человек ненавидит), переминается с ноги на ногу в своих туфлях. Его редеющие волосы обнажают румянец на щеках, который не от огневиски. На лице Роули появляется улыбка, и в глазах нескольких человек мелькают многообещающие проблески веселья.       Драко привлекает внимание Снейпа.       Пора уходить.

***

      Это было не так уж плохо, размышляет он, глядя на Снейпа — не говоря уже о чрезвычайно удовлетворительном расправой над Тибериусом Ноттом. Если бы только он мог рассказать Тео о том, что сделал. Драко очень хотелось бы похвастаться.       Если он и Снейп будут посещать собраниях в подобном духе (то есть переполненные, пьяные и в целом хаотичные), то эти две недели каникул должны быть вполне терпимыми.       Он понимает, что это только короткий отпуск перед следующим летом.       Что, если в июне он все еще будет в том же положении? Мерлин, лучше бы этого не случилось. Не говоря уже о невозможности уклониться от своих главных угроз (то, что ему удалось это сделать до сих пор, — чудо), что, если к тому времени он все еще не будет иметь представления о том, что происходит с Гермионой?       Если уж будет битва, то Драко хочет, чтобы этот гребаный Избранный поспешил и уже начал ее.       Чего они ждут, прячась в укрытии? Разве они не знают, как здесь опасно для Драко, который просто пытается удержаться на плаву?       Он поглаживает свою сумку. Она находится у него на бедре на односпальной кровати. Здесь гораздо меньше места, но теперь, когда Драко привык спать с ней, он не может вытерпеть, того, что она лежит на полу. Но после того, как он еще полчаса безрезультатно ворочался, Малфой решает, что должен это сделать.       Просто не хватает места.       Он открывает флакон с амортенцией и вдыхает аромат Гермионы. Вот что он сделает завтра — приготовит еще один котел свежего зелья, которое сможет оставить в своей комнате. Аромат может перебить запах.       Может быть, если он обречен провести здесь лето, запах даже пропитает постельное белье, пока его не будет.       Ее записки остаются защищенными между страницами книги в его сумке, но он кладет трусики под подушку. Делюминатор уже лежит на боковом столике, рядом с романом Кристи, который он распаковал в первую очередь. Книга Гермионы остается в безопасности, завернутая в упаковку, и остается только диадема.       Она может остаться с ним на кровати. Он накидывает ее на запястье и оставляет остальную часть сумки на полу рядом с тумбочкой. Он может видеть ее, если посмотрит вниз, но желание сделать это ослабло. Просунув левое предплечье через середину диадемы и чувствуя, как амортиенция свободно витает в воздухе, Драко наконец засыпает.

***

      — Рон, что ты, черт возьми, делаешь?       Гермиона никогда не была придирчива к личному пространству… да и не могла быть в этой проклятой палатке, даже если бы хотела… но он вторгается в него. Сильно. Она проходит мимо него, чтобы убрать их тарелки, пытаясь скрыть явное раздражение, но безуспешно. Она также пытается быть тихой, так как Гарри спит, и, похоже, сон его глубокий и крепкий, что для него редкость.       — Теперь ты даже не позволяешь мне помочь? Я думал, ты хотела, чтобы мы помогали. Теперь я пытаюсь, а ты не хочешь, чтобы я помогал?       В этом явно был подтекст. Гермиона решает игнорировать его и мучается, стоит ли вообще вступать в эту дискуссию. У нее снова вспыхивает любопытство: как бы Рон вел себя по отношению к ней, если бы он помнил, как его член застрял в отверстии для ручки чулана для метел, и его последующее унижение от того, как он освободился. Какое-то врожденное чувство самосохранения сдерживает ее.        Почему-то она не думает, что смущение будет способствовать продуктивной работе в данный момент.       — Я с тобой разговариваю! — Рон хватает ее за локоть и поворачивает к себе, — хватит притворяться, что меня нет и я не стою прямо здесь!       Это вызывает у нее яркий спонтанные воспоминания о Терри Буте, и она понимает, что права, не снимая заклинание памяти о той ночи в школе. Унижение Рона превратилось бы в злобу. Она пытается вырвать руку, но он не отпускает ее. То, что она чувствует необходимость сделать это, кажется невероятным, но она быстро оглядывает палатку в поисках своей палочки. Рон замечает это и сжимает ее еще сильнее.       — Отпусти меня, — шипит она, вспыхивая гневом.       — Ты должна забыть о них. Теперь ты с нами. Ты на нашей стороне!       — Я знаю, на чьей я стороне!       — Правда? — Рон приближается к ней, глаза его блестят. Его рука все еще сжимает ее локоть, и она вынуждена отступать вместе с ним.       — …что ты делаешь?       Ее палочка должна была быть на другом конце палатки, но ее там нет. Одним движением он зачаровывает кровать Гарри, и ее сердце начинает биться чаще.       — Что ты делаешь?       — Я думаю, тебе пора раз и навсегда принять то, с кем ты.       Снова этот подтекст, который заставляет страх ожить и разлиться под ее кожей. Цепочка медальона на его шее блестит в свете фонаря.       Он отводит ее назад, пока ее колени не упираются в его койку. Гермиона знала, что она где-то здесь, но не знала, что они так близко к ней, и падает на нее с приглушенным стуком.       — Рон…       Уизли наклоняется над ней, и его глаза неузнаваемы. Все в нем чуждо, от его осанки и поведения до напряженной, трещащей магии вокруг него.        Это не Рон. Это крестраж, и Гермиона не имеет ни малейшего представления, что с этим делать.       — Рон, сними это. Сейчас же.       Он улыбнулся леденящей улыбкой и одним движением снимает свитер.       — Думаю, я так и сделаю…       — Я не это имела в виду! Рон…       — О, я думаю, это было то, что я имел в виду. Видишь, ты начинаешь понимать, — он стоит над ней, и Гермиона знает, что ей следует воспользоваться этой возможностью, чтобы что-то сделать, но она застывает на месте. Только когда он снимает и майку, и медальон оказывается на коже веснушчатой груди Рона, ее мозг приходит в движение.       Он не может снять брюки. Это следующий шаг, и она знает, просто знает всем своим существом, что если он вспомнит о чулане для метел, то накажет ее за это. Воспринимаемые Роном обиды и несправедливости — это раковая опухоль.       Рон чувствует в ней перемену и прижимает ее плечи, продвигая свое тело между ее ног. Она толкает его в грудь, отказываясь осознавать, что касается его обнаженной кожи. Медальон болтается между ними, и она отшатывается, когда он приближается к ее лицу.       — Убери от меня руки, — прошипела она, пытаясь поднять колени. Но он слишком тяжелый, и она под новым углом смотрит на его массивное телосложение и коренастую фигуру.       Когда он стал таким огромным?       — Рон!       Одной рукой он держит Гермиону за плечо, а другой шарит по своим брюкам. Он спускает их немного, но не достаточно, и его внимание переходит к верхней части тела Гермионы.       Слава богам, она одела несколько слоев одежды, и он не может просто разорвать пуговицы, но все равно просовывает туда руку, пока пытается добраться до ее трусиков.       — Рон! Отпусти! Это не ты!       Он откидывается назад, чтобы посмотреть на нее с выражением раздраженного недоумения.       В чем ее проблема?       — Конечно, это я, Гермиона. Я просто хочу тебе показать. Я сделаю все хорошо, вот увидишь. Ты забудешь о них, обоих. И о Нотте тоже. Я знаю, что ты думаешь о них по ночам.       Откуда он это знает?        Она смотрит на него с открытым ртом, ошеломленная ужасом, и медальон отражает свет. Украшенная драгоценными камнями крышка блестит болезненно-желто-зеленым цветом, как будто издевается над ней.       — Я вижу тебя ночью. Я слышу тебя. Но они не подходят тебе. А я подхожу. Я буду подходить. Я буду обожать тебя, и тогда ты никогда…       Черт возьми, если это тот угол зрения, который пытается принять его разум, то бесполезно с ним спорить — и она не может зацикливаться на том, что он наблюдал за ней ночью. Наблюдал (влиял?), как она разваливалась в своей постели.        Она поднимает колено и, пока он находится между ее ног, не может попасть в жизненно важные органы. Но она попадает в заднюю часть руки, удерживающей ее за плечо. Это выбивает Рона из равновесия, и она начинает серьезно сопротивляться.       — Я не хочу этого! Ты слышишь меня, Рон? Я не хочу этого! Я не хочу тебя!       — Хватит быть такой стервой, Гермиона!       Слова Терри из уст Рона заставляют ее видеть красный цвет. Она хватает медальон за цепочку, срывает его и бросает как можно дальше от них. Надеюсь, что это вразумит его.       — Отвали от меня, черт возьми!       — Перестань, блядь, сопротивляться, — рычит Рон, активно борясь с ней, — я знаю, что ты этого хочешь.       Гермиона начинает паниковать от того, насколько он силен. Она не может до него достучаться словами. Половина того, что он говорит, противоречит самому себе, и он даже не замечает этого. И она не знает, сможет ли отбиться от него. Она выгибает бедра, пытаясь освободить немного места, чтобы задействовать колени, но ей нужно убрать его с ее ног.       Снаружи свистит ветер, и холодный воздух проникает в палатку. Один из них должен быть на страже. Один из них…       Ее извивания позволяют ей почувствовать, насколько тверд Рон, и он стонет от удовольствия при кратком контакте. Но это все, что он получает, поскольку его отбрасывает от Гермионы и в брезентовую стенку палатки.       Затем над ними стоит Гарри с дикими глазами и дрожащей рукой, протянутой с палочкой.       — Что за чертовщина, блядь…       Гермиона разрыдалась, а Рон медленно поднялся на ноги. Она не могла смотреть на него и свернулась калачиком, рыдая в ладони. Гарри и Рон обмениваются горячими словами, но кровь шумит в ее ушах, и она не понимает, о чем они говорят. У нее кружится голова, и она не хочет вставать, хотя это кровать Рона, и ей противно лежать на ней еще хоть секунду. Эта дихотомия сводит ее с ума, и она запутывает пальцы в волосах, дрожа всем телом.       Рука ложится ей на плечо, и она вздрогнула. Гарри не двигается. Он просто дает ей время успокоиться, тихо говоря:       — Он ушел. Он ушел.       Гермиона сжимается еще сильнее, и Гарри притягивает ее к себе, обнимая и позволяя ей плакать, пока ее грудь не заныла от усилия.       — Все в порядке. Он ушел. Я не могу поверить, что он… — Гарри прерывает себя вздохом уныния, — не могу поверить, что он, черт возьми, сделал это. Мне так жаль, Гермиона. Я никогда не думал, что он действительно…       Рон не заслуживает прощения, но Гермиона не может сдержать рыданий:       — Это был крестраж.       — Кстати, ты ударила меня им по голове. Полагаю, это ты бросила его в другой конец палатки?       Она кивает и вытирает нос тыльной стороной ладони, гримасничая. Гарри берет маленькое полотенце, которое обычно лежит у раковины, и протягивает ей.       — Ну, это разбудило меня, так что ты поступила правильно. Я ничего не слышал.       — Он наложил заглушающее, — бормочет она, и Гарри откидывает волосы с ее лица.       — Ну, он ушел. Сказал, что ему надоело сидеть на холоде и ждать, пока я что-нибудь сделаю. Даже не попытался оправдаться или обмолвиться об этом инциденте.       По крайней мере, он ушел по собственной воле. Она может быть благодарна за это. Заставили бы они его уйти, если бы он не ушел сам? Она думает, что заставили бы, и это было бы еще хуже.       — Это был медальон, — повторяет в пустоту Гермиона.       — Мне все равно, что это было. Мы все страдаем из-за этого медальона. Никто из нас не ведет себя так.              Это правда, и с тяжелым чувством в желудке она и Гарри теперь будут делить время с медальоном поровну. Гермиона хотела бы думать, что она может взять на себя больше, чем Гарри, но переход с девятичасовых смен на двенадцатичасовые будет достаточно тяжелым. Она снова начинает плакать, и ее охватывает чувство безнадежности.       — Гарри, что мы будем делать?       Он поглаживает ее по спине одной рукой и вздыхает.       — Я не знаю. Но завтра мы что-нибудь придумаем, — Гарри бросает крестраж на стол и сердито смотрит на него, — давай попробуем привыкнуть к тому, что он просто находится рядом. Что скажешь?       Облегчение настолько сильное, что вызывает новую волну слез.       — Хорошо. Хорошо. Спасибо, Гарри.       Она говорит это в ответ на предложение не носить медальон, если это не является неизбежным, но также и за то, что он спас ее от Рона. Она не хочет говорить это вслух, и Гарри не заставляет ее. Он еще немного поглаживает ее по спине, и его рука под ее волосами заставляет ее думать о Драко.       — Я скучаю по нему, — снова начинает рыдать она, и Гарри понимает, что она имеет в виду не Рона, — я скучаю по Драко.       Гарри не отвечает, не утешает и не критикует. Он просто сидит с ней, пока она плачет, и она позволяет ему отвести ее к своей койке. Он укладывает ее рядом с Рори и накрывает дополнительными одеялами с кровати Рона.       — Спи, Гермиона. Утром мы перейдем в другое место.       Оставив ее в покое, Гарри идет на стражу. Она не видит, берет ли он с собой крестраж или оставляет его на столе, и впервые ей все равно, где он находится. Яд, который он извергает, отталкивает ее сильнее, чем когда-либо.       Что он сделал с Роном?       И что бы она сделала, если бы случайно не разбудила Гарри?        Это было повторение ситуации с Терри Бутом. Ее одолела одна только сила. Гермиона крепче прижимает Рори к себе и испытывает единственное мстительное желание — чтобы Драко тоже был здесь. Она так сильно скучает по нему, что все ее тело болит от этой тоски.       — Драко, — шепчет она сквозь новые слезы, — Драко.       Рори ловит их для нее, соленые слезы собираются в лохмотьях гривы ее маленького льва. При таком темпе она скоро полностью высохнет, но излияние эмоций приносит облегчение. После стольких мучительных дней, недель и месяцев, когда она так старалась быть сильной, хорошо выпустить все наружу. И это не единственное, что она хочет выпустить. Просто произнося его имя как мантру, она почти верит, что он здесь, что, может быть, он дежурит, собирает ягоды или даже просто в туалете.       — Драко, я так по тебе скучаю. Я люблю тебя…

***

      Глаза Драко приоткрылись, когда на его лицо упал свет утренних лучей. Он застонал, закрывая глаза рукой и отворачиваясь от окна. Слишком рано для пробуждения, у него все равно нет никаких дел на сегодня, кроме как приготовить новую партию амортенции. Но это можно сделать и после обеда.       — Джаспер, — хрипит он с закрытыми глазами. Может быть, Малфой все-таки выпил вчера вечером лишний стакан Огдена, а может быть, это магический след от убийства Нотта — хотя он не думал, что оно проявляется именно так (кроме использования авады, чего он не делал. Он был гораздо более изобретателен).       Сопровождающий Джаспера хлопок пронзает его череп.       — Закрой шторы, Джаспер!       — Да, господин Драко, — как только комната погрузилась в темноту, Драко попробовал открыть свои красные глаза. Диадемы не было на его запястье, а это означало, что она, вероятно, упала с кровати, и он не сможет заснуть, пока не увидит, где она оказалась.       Но он видит не ее. Это шарик белого света, парящий прямо над его тумбочкой, который издает слабый шепотом женским голосом:       — Драко.