Obon

Конец октября остужает разгоряченные после солнечных дней щеки, задувает ветром в душу и будит суровость. Скорый ноябрь пахнет снегом, странно — обычно в Конохе царствует тепло. Сакура не была мерзглячкой, но режущий кожу холод доставлял невыносимое беспокойство и тревогу, ведь нежная кожа, ныне обветренная осенним поцелуем, рассыпалась на глазах. Из-за невзрачной прохлады мутнелся разум — по крайней мере так думала Харуно, отовсюду видящая следящие за ней страшные глаза. Куноичи уже несколько дней не высыпается, раздраженно прокашливая все проклятия вслух — сна ни в одном глазу, ни то из-за противного холода, ни то из-за навязчивых мыслей о том, что за ней кто-то наблюдает. Каждый предмет, будь то ее собственная ложка, или же тыква, стоящая у прилавка с овощами — ей кажется, что кто-то пытается с ней заговорить, пока пристально наблюдает. Тыквы — ну конечно же, Харуно почти забыла обо всем из-за своей зарождающейся паранойи, хотя могла бы поспорить с кем угодно — за ней точно следили! Пройдя очередную лавку с тыквами — они в октябре отлично разрослись по всей стране — Сакура пригляделась к самой глазастой. Оранжевый овощ с вырезанным на нем лицом выглядел до жути подозрительно, но девушка решила не придавать тому особого значения. Годом ранее куноичи ворвалась в цветочный бутик Яманака с новой сплетней, которой в свою очередь поделился с ней Хокаге. Шестой всегда рассказывал Сакуре что-то эдакое, интересное — раньше всех! На этот раз мужчина проболтался, что запланировал ввести в Конохагакуре новый праздник, который вдохновил его во время политического путешествия в другую страну. Хатаке воодушевленно рассказывал о том, как ему понравился их местный праздник, походящий на нечто вроде Обона, вот только праздновался осенью и всего одну ночь. Восторга мужчины не разделял только его помощник — Шикамару называл праздник скучным бредом для бездельников, в то время как Какаши завороженно вспоминал свое пребывание в стране Тыквы.       — Это небольшой полуостров, но раскрашенный в сотни оттенков оранжевого, — восторженно рассказывал Хатаке размахивая руками, — А их тыквы… ну просто блаженство! Я даже не смог привезти тебе одну, потому что по пути домой не устоял. Ты знала, что у них имеется несколько десятков праздников в честь тыквы? Один из них нам с Шикамару даже удалось застать, а точнее местный Даймё настоял на том, чтобы мы присоединились к веселью. Есть у них странная традиция, похожая на наш Обон — они также почитают ушедших в ночь, но только в конце октября, когда тот переходит в ноябрь, а еще наряжаются в разных ёкаев и везде расставляют тыквы.       — Вы, похоже, остались под впечатлением от этих тыков, Какаши-сенсей, — хихикает девушка в кулачок, а сама с диким интересом слушает рассказ.       — Ни то слово! — яро соглашается Хатаке, — Днем улицы пустуют от одиночества, а ночью загораются веселые огни. Сама концепция праздника очень проста, но исполнение на высшем уровне. Молодые люди пугают своих половинок, рассказывают жуткие истории, и разделяют тыквенную трапезу. Тот вечер я истязал Даймё вопросами, чтобы понять, как устроен их праздник. И знаешь, что?       — Что же?       — Я решил, что Конохе тоже следует отмечать Хэллоуин. Харуно мчалась на всех парах, чтобы рассказать Ино все, что услышала от Хокаге, пока память была свежая — вышло почти слово в слово. Хатаке тогда еще сказал особо не болтать, ведь идея пока что всего лишь проект на будущее, который Старейшины вполне могут не принять. Но воодушевленный и красноречивый Какаши так сильно запал в душу, что девушка просто не могла не поделиться с этим с подругой.       — Наряды?! Ками, это же просто потрясающе! А как надо одеваться?       — Какаши-сенсей сказал, что в основном все переодевались в каких-нибудь ёкаев из сказок, а особо ленивые просто доставали свои красивые кимоно, — задумчиво отвечает Харуно, представляя различные костюмы сказочных созданий.       — Боги, это все еще и надо успеть пошить! Хокаге бы лучше сейчас одобрить этот праздник! Шестой настолько вдохновился заморским праздником, что вынудил всех местных фермеров выращивать в два, а то и в три раза больше тыков — а ведь Старейшины еще не дали своего ответа. А когда же наконец проект одобрили, Сакура ворвалась в кабинет Хокаге с расспросами, как же он это сделал. Хатаке тогда легко и непринужденно ответил, что пошел на хитрость, сказав Старейшинам, что праздник несет в себе древнюю традицию почитания памяти умершим и зажигает Волю Огня.       — Гениально, Какаши-сенсей.       — У тебя есть год, чтобы поразить меня своим костюмом, — улыбался одними глазами он. Год, однако же, прошел довольно быстро, и сразу после теплых летних дней наступила золотая осень, окрашивающая весь мир в оранжевые цвета. Сакуре хотелось спросить у Хатаке, похожа ли эта осень на те сказочные оттенки оранжевого, которыми он восхищался в стране Тыквы? Но жизнь была такова, что работа Рокудайме — сложная, занимающая половину его жизни. Теперь же, возможно из-за внесенного в политику нового праздника, видеться им удавалось нечасто, а посплетничать — и того реже. У Харуно было эмоциональное голодание — еще один месяц без промывания косточек другим людям, и она точно сойдет с ума. Вон, уже кажется, что предметы следят за ней. Особенно ее чайник, так подозрительно глазеющий в душу своими узорчатыми глазками. Должно быть, какая-то шутка, думает она, когда заглядывает внутрь горшочка с травами — ничего и никого. Сакура надеется, что наружу не вырывается ее подавленная личность, что кошмарила разум долгие годы, иначе жить придется нелегко. Харуно встает из-за стола, и направляется к гардеробу, не забыв при этом накрыть чайничек полотенцем, чисто, на всякий случай. На вешалке красуется недавно сшитое розовое кимоно с бисерными вставками на нем в форме чешуи. Она долго старалась над нарядом, и потому одна ночь для праздника ей показалась несправедливо коротким отрезком времени, чтобы похвастаться и покрасоваться. Перламутровые «чешуйки» переливались на свету, создавая просто сказочное впечатление от наряда. Дополнительными, и немало важными, как считала Харуно, элементами также были и красочный бант на оби и замысловатый ободок с плавничками, точно девушка и в самом деле вышла из морских глубин. Отчего-то хотелось впечатлить своим нарядом именно Какаши-сенсея, на которого она не может наткнуться вот уже которую неделю — странное чувство, точно с ней играют в прятки. Примерив самодельный костюм Харуно вновь покрутилась перед зеркалом — такой ёкай ну точно должен привлечь Шестого! Из кухни послышался свист чайника, что был скрыт за полотенчиком — ей показалось?

***

Улочки Листа были украшены тыквами — как и хотел Какаши — а из-за дешевеньких уютных прилавков доносился пряный аромат пирогов. Похоже, в деревне и впрямь наступает праздник. Сакура нетерпеливо разгуливает по излюбленной стороне улицы — именно сюда и выходил вид из окна кабинета Шестого — в надежде привлечь мужское внимание. Что-то в голове говорит ей оставить это дело — в праздник он будет занят по-особенному. Харуно не находит занятия лучше, чем прогулка до оружейного магазинчика Тен-Тен, который также был украшен разного рода колокольчиками и тыквами. Подруга по хозяйски приветствует Сакуру и показывает новый, только что привезенный из соседней страны кунай — кончик его был странно изогнут, а рукоятка имела углубление в середине, чтобы было удобнее держать. Расхваливая клинок, Тен-Тен по-дружески вертит тот в руках прямо перед носом Харуно, и та, кажется, вновь начала сходить с ума. На мгновенье ей показалось, что у куная появились глаза, которые наблюдали за каждым движением девушки. Куноичи тревожно выхватывает орудие и принимается разглядывать тот, царапая ноготками то место, где виднелись глаза. После недолгой молчаливой паузы она возвращает кунай недоумевающей Тен-Тен, и прощается до вечера — уже сегодня Коноха выйдет на улицы в самодельных костюмах ёкаев. Солнце садится мучительно долго, и потому закат кажется просто бесконечным. Как только на небе выступают первые отголоски звезд — девушки вырываются из дома Сакуры, полные энтузиазма и безумия. Они с Ино решили, что лучше держаться вместе, ведь Хокаге обещал, что люди вокруг будут нацелены напугать всех жителей. Яманака грезила о романтике, ждала похвалы от всего мужского населения Конохи, ну конечно, ее наряд — божественная Кицунэ с пушистыми блестящими хвостами, выпирающими из-под роскошного кимоно. Яманака также настояла на посещении могил — девушка хотела поговорить с отцом. Сакура не разделяла ее желания, но не смогла отказать подруге, а когда на кладбище они наткнулись на группу Хьюга, одетых в свои привычные мрачные юкаты — испугались, подумав, что на землю сошли призраки.       — Хьюга как всегда — жуткие и без нарядов, — бросает в след Ино.       — Тише ты, там Хината, — шикает Харуно.       — Хината тоже жуткая, — саркастично шепчет она в ответ. Простояв на кладбище неизвестное количество времени, Сакура стала ощущать явные признаки слежки — на этот раз она даже чувствовала отголоски чужой чакры. Ино — сенсор, но ничего не чувствует, а потому Харуно вновь задумывается о состоянии ее душевного покоя. Фонарики, висящие подле нее, словно бы следуют за ней, при этом одновременно оставаясь на месте. Быть может, она просто сходит с ума? Нововведение Шестого не оставляет равнодушными многих — даже Сенджу, что уже вовсю распивала тыквенную водку. Женщина непривычно распустила золотистые волосы и ярко накрасила глаза, создав, поистине сказочное впечатление, как считала Сакура.       — Бу! Девушки вскрикнули от неожиданности, тем самым натравив на себя странные взгляды окружающих. Сакуре показалось, или бутылка алкоголя сейчас ей подмигнула? А виновником испуга стал никто иной, как Узумаки, прячущийся под уродливой маской Каппа, и смеющимся во всю голосину.       — Господи, придурок, — цокает Харуно, и стукает парня по панцырю, — Что за кошмар? Не мог одеться лисой? Больше бы подошло.       — Лиса занята Ино, а я люблю жабок, — довольно улыбается Узумаки, — Красивая русалка, Сакура-чан, — вдруг краснеет он.       — Это Амабиэ, бака, — хмыкает девушка, и достает из кармана массивный веер с морскими узорами.       — А, вот оно что, а бабка у нас сегодня кто? Ямауба? Похоже получилось, — хихикает парень, пока не осознает, что шутка доносится до пьяных ушей Сенджу.       — Что ты сказал, паршивец мелкий? Тсунаде бодро встает из-за стола, опрокидывая за собой несколько бутылок тыквенной водки, и начинает преследовать Узумаки. Харуно мысленно завидует им, потому что разгоряченная кровь не дает замерзнуть — сама Сакура уже начинает чувствовать подступающий мороз по коже. А следом за этим Яманака предлагает ей выпить. Отличное начало вечера, думает она, и выпивает первую стопку прозрачно-оранжевого напитка. Жар тут же растекается по всему телу, отдавая душистым и пряным чувством внутри — кажется эта пресловутая тыква уже в ее жилах. Харуно думает, что следовала нарядится рыжим овощем, так горячо любимым Хатаке — тогда бы он точно заметил ее, да? Хочется пожаловаться Ино, а ведь она даже еще не пьяна, чему способствует одинокий ромбик на лбу. Сакура, уже абсолютно точно навеселе, ступает вместе с Яманака по разукрашенным улицам, вприпрыжку обгоняя подругу, что цепляет мужские взгляды. В пьяном угаре почти не видятся настойчивые глаза предметов — хоть от этого легче — а ноябрьский холодок не пробивает жаркую оболочку веселья. Ей думается, что самодельные чешуйки на кимоно тяжелеют, а шаг становится медленным — в чем же дело? А дело в том, кто сидит ровной осанкой за праздничным столом рядом с Райкаге — кажется он говорил о том, что позовет на первый Хэллоуин и других Каге. Мужчина вдруг замечает потерянный взгляд весенней прелести, и зачем-то встает из-за важного стола, битком набитого тыквами и рисовыми шариками. Хатаке торопливо ступает в ее сторону, расталкивая разодетых прохожих, и что-то кричит ей в след. Сакура, кажется, уже оглохла, или же из-за стука сердца перестала слышать все вокруг. Под маской происходит какое-то движение, а она не понимает, это слова или нет.       — А ты у нас, — Хатаке тянет слова, зарывая те где-то в глубоком лесу, — Амабиэ, да? Отличный наряд, рыбка. Левый глаз его привычно закрыт, а другой излучает невыносимые искры, что посверкивают даже на темной маске. Сакура точно пьяна, если считает, что он — самый сексуальный мужчина на свете.       — А где ваш наряд? — обиженно надувает губки она, стараясь скрыть пьяный румянец и заплетающийся язык.       — Ну как же, — размахивает он руками и указывает на белоснежный плащ Хокаге, — Костюм главного страдальца Конохи.       — Так нечестно, — хихикает она, едва ли стоящая на месте, — Вы и в стране Тыквы так отнекивались?       — Нет, там мне всучили костюм волколака.       — Я бы посмотрела на это, — Харуно горячо дышит, и не видит мира вокруг, тот превратился в оранжевые смешанные краски на темном холсте, — Вас, кажется, ждут Каге.       — Точно, — не оборачиваясь отвечает он, хитро прищурив единственный открытый глаз, — Не дождешься меня где-нибудь возле озера? Сакура не успевает ему ответить, как щеки предательски накрывает красочным румянцем, а Хатаке молча возвращается к столу. Девушке кажется, будто она протрезвела и опьянела еще сильнее одновременно, хотелось просто где-нибудь спрятаться, скрыться в разукрашенной толпе ёкаев. Харуно пробует на вкус тыквенные деликатесы, ненадолго забывает про страстный голос Рокудайме, и продолжает невольно идти к водоему. Пучина поглощает ее, а вокруг становится так тепло и темно, разве что пролетающие над водой светлячки освещали ей путь. Она дышит, или ей только кажется, что пузырьки, выходящие изо рта, поднимаются наружу, а толстые водоросли щекочут лодыжки. Вода обволакивает ее — становится спокойнее, хочется спать. Где-то на дне проглядывается ее веер, она плывет к нему, преодолевая морские тяготы и природу. Мимо Харуно проплывает золотистый карп, ей хочется догнать его, поговорить с ним — карп уплывает дальше, но смотрит на нее пристально. Кои мчится ввысь, на поверхность, она почти не поспевает за ним, но все же блаженно выбирается на воздух. Снаружи холоднее чем в воде, ей хочется вернуться, но пролетающие на глазах шелковые волны останавливают ее. Ночной туман поглощает свет, хотя Сакура видит ясно — красивые ленты изощряются в узоры. Перед ней возникает полупрозрачное наваждение, у него черное кимоно, а оби простирается до самой луны. Сквозь это наваждение с соломенной шляпкой и красными бусами, видно простирающийся вдали лес, тот зовет ее и называет по имени. У наваждения есть руки, они длинные, красивые, тянутся к ней. У наваждения есть глаза — они разные, один серый-облачный, второй красная бусина, что заглядывает в морскую душу. У наваждения есть лицо, но то скрыто за темной вуалью, оно улыбается, Сакура уверена. В руке у него соломенная игрушка — пугало?       — Подойди. Он шепчет, у него мужской тягучий голос, и он глубже любого океана, в котором она хочет забыться.       — Подойди. Бархат его слов растекается по ней, обволакивает как прозрачная вуаль и тянет ее на дно. Он парит? А она вместе с ним. Наваждение — дух — становится материальным, она чувствует его касания, чувствует легкий холодок. Под прозрачной тканью проглядывается очертание лица, нет, его почти видно, и оно прекрасно — игриво манящее. Губы у духа расплываются в улыбке, а аккуратная родинка под ними озорно пляшет, привлекает внимание.       — Ты не боишься Цукумогами? — интересуется дух, и Сакуре хочется умереть от этого голоса. Примчался легкий ветерок, он стянул соломенную шляпу духа, укрыл ей озеро, оставляя на том сказочные круги. Наваждение имеет седые волосы, они тоже развиваются на ветру, а дуновение красного игривого света западает в ее несчастную душу. Мужчина поглаживает руками девичие лицо, аккуратно прочеркивая очертания ее красоты — ему нравится, а потому он стягивает вуаль и целует ее. Сакура застывает, а точнее парит в воздухе, но ее тянет на дно, внутри все тяжелеет, и она отвечает на горячий поцелуй. Его руки фантомные, но она чувствует каждое его страстное касание — он проводит путь от шеи до талии, играется с застывшей грудью. Харуно задыхается, но все еще дышит, когда мужские руки разводят шлейф кимоно в сторону, настырно сжимая ее упругие бедра. Сакура точно тонет, потому что уходит куда-то на дно самосознания, пока дух ласкает ее. Девушка хватается за него, точно за жизнь, а спина у него оказывается очень твердой, за ней можно спрятаться. Харуно рвано дышит — он проскользнул в заветное место, там уже пожар. Когда длинные мужские пальцы ласкают ее там, то она начинает глотать воздух, ловит его, точно последний. Девушка цепляется за багровые бусы, а он все продолжает, наращивает темп, и как итог, бусины, одна за другой, летят вниз, тонут вместе с ее сердцем. Вокруг туман, но почему-то видно звезды, видно луну, а они уже на берегу, таком же бесконечно зеленом, как и ее глаза. Сакура оказывается сверху, отсюда лучше видно его загадочное лицо, послушно изгибается под его движениями. Он входит осторожно, почти призрачно, но так горячо, что она поняла, что и в самом деле тонет. Красный глаз цепляется за душу, разговаривает с ней.       — Сакура… В мгновенье Ока пропадает туман, пропадает озеро и волны из вуали. Но дух останется, он все также смотрит на нее, уже в белых одеждах и с маской на лице. Глаза его по прежнему горят подобно ее щекам — она пьяна? Хокаге стоит перед ней ровно, в привычной ему властной манере, когда на плечах тяжесть плаща с кандзи. Какаши не отрывает глаз, смотрит на нее пристально, и ей кажется, что взгляд этот она видела на протяжении недели. Она пьяна, точно пьяна, раз представляет такое. Но Какаши не пьян, а смотрит на нее так, словно только что был там. И, судя по горящей искринке в открытом шарингане, она понимает, что так оно и было. Щеки накрывает румянцем, и Харуно тревожно отходит назад, в надежде скрыться среди толпы — взгляд его все еще чувствует, он сжигает. А Какаши не может перестать улыбаться, он тоже это чувствовал, он поддался страсти. Хатаке, довольный собой, победно хмыкает — на это у него ушла целая неделя превращений в разные предметы, а гендзютсу отняло приличное количество чакры. Но оно того стоило, понимает он, когда ловит на себе дальний зеленый взгляд — она горит также.