Sekainoowari

В тот день стоял густой туман, такой же непроглядный как и сегодня, обволакивающий — будто снова наступило то самое пресловутое «год назад», когда еще сквозь облака проглядывалась какая-то жизнь. С тех пор мало что изменилось, если говорить о погоде и природе — Флора и фауна остались теми же. А если вспоминать тот факт, что некогда — совсем недавно, год назад — жизнь кипела, и шла полным ходом, то становится до одури грустно. Можно даже сказать — невыносимо, однако же часто приходилось скрывать тот факт что тебе, в той или иной мере плохо, ведь в их нынешнее время совершенно опасно болеть. Сакура привычно осторожно раскладывала по местам все инструменты, а именно — шприцы и ножницы, они теперь неизменно всегда находились в ее карманах. Такие уж времена. Харуно складывает в сумки припасы, считает каждый найденный бинт и обезбол, по второму кругу проверяет пустые полки, и наконец покидает заброшенный домик. На улице было тихо, если не считать жуткий гул ветра и воющих койотов вдали, в воздухе витали песчаные частички ни то пыли, ни то злосчастных микробов. Девушка перестраховывается, вновь и вновь натягивая на лицо двухслойную маску. Кому кому, а ей точно нельзя болеть, ей некогда. Собранные в хвост волосы развиваются на ветру, собирая в себя всевозможную грязь и пыль. В Суне всегда было ветрено и пыльно, и дело даже не в крахе их существования — страна Ветра славилась своими вечными погодными аномалиями. Сакура скучающе топает до главных ворот, те были заколочены и избиты временем и различными дзютсу — заперто.       — Видимо ветер закрыл двери, — вслух проговаривает она, недовольно сжимая сумку в руке. Врата, что некогда служили защитой деревни Песка, простирались ввысь, разрезая собой вид на местные пустоши. Каменное ограждение достигало почти десяти метров — легко перепрыгнуть, но ей нужно экономить чакру, копить ее в спасательную метку на лбу и спасать его. Сакура обреченно глазеет на кратчайший путь в лице ворот, и спешно отходит в другую сторону — каждая секунда на счету, а где-то за улицей она видела сквозную щель в заборе. Зеленые глаза уже болят от вечного прищура — нескончаемый ветер и непроглядный туман начинали выбешивать. Хотелось надеть защитные очки, чтобы лишняя пыль и микробы не попадали в глаза, но густой туманище и без того был слепой зоной даже при свете дня. Солнце уже садилось, а потому ей и в самом деле стоит поторопиться. Харуно достигает той самой щели и осторожно протискивается между каменными развалами, крепко цепляясь за сумку на бедре, точно в той самое драгоценное, что у нее есть. Девушка худая, сейчас даже слишком, а потому почти без проблем проходит сквозь небольшой разлом в стене, что ограждала деревню от внешних угроз. Харуно спешит по заученному маршруту, привычно обтирает ноги о жженую траву и забегает в пещеру. На входе она сдирает связку чеснока и разбрасывает тот на полу, чтобы раздавить зубчики и выдавить из них едкий запах, к которому она уже давно привыкла. Все это — глупая перестраховка, вновь думает она, и также следует в самодельную оранжерею. Девушка с дотошной внимательностью осматривает стол, на котором ровным строем располагались горшки с пеларгонией — она у нее плохо приживалась. Из двенадцати массивных горшков всегда удавалось взрастить только один, и тот выглядел как несчастный калека, жалобно посверкивая розовым лепестком. Харуно мысленно извиняется перед цветком и поглаживает тот, а затем поливает из стальной лейки — чтобы перестраховаться, ей необходимы его лепестки. Идя дальше по запутанным коридорам старой лаборатории Орочимару, Сакура стягивает с себя пахнущие чесноком и жженой травой сандали, меняет те на резиновые тапочки, испускающие разве что аромат лекарств. Чем дальше она уходила в лабораторию, тем темнее становилось окружение — она уже привыкла, ведь все это ее рук дело. Мысленно она проверяет каждый сделанный ей шаг, убеждается, что дверь за собой закрыта, а чеснок выдавлен, и ступает дальше. В узких стенах коридора, что больше напоминал лабиринт, горели факелы, едва едва освещавшие дорогу до кабинета. Сакура доходит до той самой двери, ограждающей привычный ей мир от теней с сухим кашлем, расползающимся по помещению, останавливается, долго думает, и только когда до стука ее сердца добегает новый прилив надежды, заходит. В палате привычно горели свечи и незамысловатая керосиновая лампа, служащая практически единственным источником света здесь. В голову снова ударил звук страшного кашля, Сакура подбежала к ржавой от времени койке. Он лежал смирно, почти не сдвинулся и даже не поменял позы с тех пор как она ушла. Девичьи пальцы осторожно стягивают плотную тканевую маску и достают из сумки добытые материалы. Под маской он был еще бледнее, чем она могла запомнить, а на полумертвом лице играла гримаса боли. Он боролся, каждую секунду.       — Как вы себя чувствуете, Какаши-сенсей? — тихо-тихо выговаривает она и осматривает мужскую руку, в которую был воткнут катетер, — Не отвечайте, если совсем плохо, я попробую вколоть морфия.       — Не стоит, все нормально, — слабо отвечает он, спустя лишь минуту, когда Сакура потянулась за шприцом, а затем спешно оттолкнул ее, и снова закашлял в кулак. На бледной руке остались следы крови, смешанной со слюной.       — Ну как же, — бурчит она и достает стеклянную колбу. Хатаке останавливает ее, слабо касаясь теплой руки, и поглаживая большим пальцем обветренную ладошку.       — Еще пара уколов, и ты точно сделаешь из меня наркомана, — хрипит он, не отрывая глаза от нахмуренного девичьего лица, — А я не хочу так умирать.       — Вы не умрете, — перебивает его Харуно, — Я уже сказала, что не дам.       — Ну, я либо сдохну, либо превращусь в это нечто, — как ни в чем не бывало отвечает он. Сакура недовольно цокает и отворачивает голову, Какаши все еще держался за ее теплую ладонь. Он совсем холодный, понимает она, почти как труп, вот и хватается за единственную живую возможность согреться. Зеленые глаза с тоской наблюдали, как слабо вздымалась его грудь, а ведь всего неделю назад он находился в полном здравии. Кто знал, что вирус он умудрился подхватить еще пару месяцев назад, когда они вышли на привычную вылазку. Сакуре хотелось поговорить, разделить тревоги и страшные мысли, рассказать, что ей снилось, да хоть что-то. Но единственным ее собеседником был чахнущий Хатаке, которого лучше оставить в покое, и не травить лишний раз своими разговорами. Так было не всегда, когда-то их была целая группа выживших. Они сплоченно старались построить новое и надежное убежище, создать новое сообщество. Но беда пришла откуда не ждали, опять. Кого-то загубил вирус, кто-то превратился в людоеда, а кто-то стал их жертвой. Харуно старается не вспоминать эти дни, пообещала себе и Какаши, что больше не будет тяготить себя грузом воспоминаний. Хатаке тоже старался не думать о том, что они, возможно, остались одними единственными в этом прогнившем мире. Была еще Тсунаде, но она отправилась за ответами, лекарствами, за чем угодно, чтобы не наблюдать эту затухающую картину. Сакура с сожалением смотрит на ослабленного мужчину, что лежал практически мертвым грузом на койке. Он должен был стать Хокаге в тот день. Но у судьбы были другие планы, способствующие извращенным фантазиям Орочимару. Харуно всегда недоумевала, почему его решили помиловать после войны. И пускай к змею была приставлена многочисленная охрана, от страшных экспериментов в его злосчастной лаборатории это не спасло, а все страны погрузились в хаос. Саннин не прекращал свои поиски вечной жизни, потешался над самой природой, и создал себе очередной сосуд. Никто и не мог подумать, что свежее тело, только вышедшее из прочной капсулы, станет бесчинствовать и убивать людей. Змей что-то намудрил в структуре ДНК, из-за чего смешались разные составы и клетки — итогом ошибки вышло бледное как смерть создание, с острыми как бритва клыками, и змеиными глазами цвета золота. Чудовищный эксперимент разгромил лабораторию, выпустив тем самым наружу едкие токсины, которые стали витать в воздухе. Вирус стал душить легкие граждан, поражая тех изнутри, а иным заползал прямо в кровь, превращая тех в подобие белого создания из лаборатории. Даже если ты обладал иммунитетом — итог был один. Сжирали всех. А как выяснилось позже, и иммунитетом обладали не все, даже меньше 1% от всего населения — было опасно выходить на улицу и дышать новой заразой. Она окутала всю Коноху, а чуть позже и соседние деревни — через пару месяцев пали все страны. Только обладатели Бьякуго могли не боятся воздушного вируса, коими были Тсунаде с Сакурой. Они все только достигли мира, ради которого пережили войну, и спустя недолгое время вновь пали. От этого было еще обиднее. Сенджу кое-как смогла выяснить, что бледные существа, гнобящие их жизнь, были произведены от клеток змеи. У несчастных остатков людей стало чуть больше понимания того, что происходит, но это, к сожалению, не помогло уберечь близких. Погиб Наруто, родители Сакуры, Ино, большинство знакомых джонинов, почти все. А что произошло с Саске, который ушел замаливать свои грехи в неизвестность, стал ли он такой же кровожадной змеей, или умер от болезни или от чудища, или даже быть может выжил — Сакура не знала. Был еще Какаши, он молчаливо разделял страх с куноичи. Рядом с ним было спокойно — он всегда оказывался рядом в самые тяжелые времена, что они прошли вместе. Но вскоре заболел и он. Никто не вечен, да? Хатаке слег неожиданно, почти на следующий день, как Сакура стала замечать в нем неестественную бледность. В первые дни он много упрямился, а его мнение металось из стороны в сторону. Он говорил:       — Держи, — мужчина протягивал завернутый свиток с кровавой твердой печатью на нем, вызвав тем самым у девушки недоумевающий взгляд, — Это контракт на мой призыв. Стая сумеет защитить тебя.       — Какаши-сенсей…       — Подпиши сейчас, мы расторгнем договор со мной, — Хатаке всегда думал наперед, минуя слово паранойя — он считал, что если обратится в кровожадное создание, то додумается призвать стаю для охоты, — Давай, пока моя кровь не превратилась в змеиный яд.       — Нет, — обиженно и резко ответила тогда она.       — Сакура, это не просьба.       — Вы больше не мой командир.       — Я прошу не как командир, — белые костяшки пальцев сжались с силой вокруг свитка, — Я прошу как друг. И тот вечер она провела в слезах, не разговаривала с ним, много размышляла и старалась придумать хоть что-то стоящее. На следующее утро она вернулась к нему в «комнату».       — Я подпишу, но только на время, — Харуно безэмоционально проговаривала каждое слово, что застыло в горле и сжалось в острый ком, — Когда я вас вылечу, вы заберете призыв обратно.       — Вылечишь? — хмыкал в издевке он. Он не верил ей.       — Да, я изучу болезнь и попытаюсь спасти вас.       — Зачем, Сакура? Вопрос его надолго останется в розовой голове. И вправду, зачем, Сакура? А затем, что она эгоистка, которая не хочет оставаться одна, которая потеряла всех, кто был ей дорог, кроме него. Он всегда был рядом, так и должно оставаться. Поэтому она стала пользоваться своим главным оружием и щитом — Бьякуго. Благодаря метке Сакура смогла продлить жизнь Хатаке, или замедлить его обращение в «змею», как они называли их. Шиноби, опираясь на знание того, что «змеи» боятся солнечного света, забрели в страну Ветра, где светило горело даже сквозь вирусный туман, и нашли там одну из лабораторий Саннина. Та, к счастью, оказалось достаточно большой, а потому места хватило на оранжерею, место для сна и опытов, и на изолированную зону, куда и пришлось поместить Какаши. Харуно не знала, чего боялась больше, того, что сенсей может умереть от болезни, или того, что может обратиться в белокожего кровососа. В том или ином случае — выход из пещеры для него теперь просто не существовал, ведь палящее солнце убило бы его на месте. Сакура была предусмотрительной, почти такой же дотошной как и Хатаке, а потому расставила все для безопасности их нового прибежища. Змеи не терпели резких запахов, таких как сожженная трава, чеснок, и лепестки пеларгонии. Призыв стаи и в самом деле помогал, благодаря нинкенам Харуно отыскала тот самый чеснок, и не один ящик, который поместила у входа в пещеру, чтобы ночные обитатели нового мира не зашли к ним в гости. Со временем Какаши стал жаловаться на жуткую вонь в лаборатории, а его кожа стала еще бледнее прежнего — Сакура поняла, что процесс этот почти необратим, а потому дала мужчине куда более плотную маску и переместила его в палату дальше, до куда запахи просто не доходили. Девушка повозилась с электричеством, и смогла отключить в дальней зоне весь свет, чтобы не слепить чувствительные глаза Хатаке. Каждый день Сакура тратила неимоверное количество чакры, чтобы поддержать в нем остатки чего-то человеческого. Иногда он отпускал шутки, вел себя как привычный Какаши. А Харуно решила, что теперь воздержится от сокрушительных и базовых техник вроде хождения по стенам и потолкам, что расходуют чакру. Каждая частичка на счету. Сакура поклялась себе и Ками, что найдет способ вылечить сенсея. Она была экспертом по части ядов и разных препаратов, а потому принялась изучать кровь Хатаке — та и впрямь уже больше походила на змеиный яд. Он сжигал изнутри, выедал все живое — не мудрено, что многие просто не выживают от этой болезни, даже не достигая следующего этапа в виде превращения в «змею». Сакура почти все время занималась исследованием — днем она выходила искать припасы и препараты, каких требовалось очень много для поддержания жизни Хатаке, а по ночам торчала в лаборатории. Харуно почти не спала, это знал и Какаши — иногда поучал ее. Куноичи каждые пару дней возвращалась с новой цветной колбой в руке, после чего нещадно вкалывала шприц с пузырьком в вены мужчины. Седовласый шиноби никогда не боялся уколов, но с рук Сакуры всегда жалобно скулил от боли — она надеялась, что не убивает его. Вот и сейчас она вновь возвращается в лабораторию, переодеваясь во все вонючее для змей, и усаживается в скрипучее кресло на колесиках. Девушка пролистывает свой журнал и добавляет новые записи — каждая из них не самая утешительная. «После введения в кровь препарата Raito5, Какаши-сенсей стал испытывать легкую лихорадку, появился кровянистый сухой кашель. Я воздержусь от добавления в препарат частиц пеларгонии, тк. это может убить его — организм почти адаптировался к вирусу. Улучшения состояние не наблюдается, но он очень силен, хотя ощущает явное недомогание. Сегодня я обнаружила глубокие вмятины на ножках койки, он мучается от боли, и не представляет, что становится физически сильнее. Я пыталась вколоть морфий, чтобы угомонить припадки и неконтролируемую силу, но сенсей начал что-то подозревать (или мне кажется). Raito5 можно считать провальной попыткой. Завтра отправлюсь за новой дозой морфия и транексамовой кислоты, надеюсь, что в Суне еще остались лекарства.» Сакура устало потирает виски и заполняет другие записи, их скопилось уже несколько папок. Харуно половину своей чакры сейчас тратила на глаза Какаши — на днях она обнаружила, что правый его глаз залился золотистым цветом, а зрачок поплыл вверх. Мужчина жаловался на зрение — ему все хуже виделось на свету правым глазом. Левый, тот самый, который ему вылечил Наруто на войне, отчего-то оставался здоровым, не подверженным вирусу. Хоть что-то хорошее, думает Сакура, и с печалью вспоминает ледяные руки сенсея. Он, уже подобно хладнокровному кровососу, почти не испускал тепла, а потому на подсознательном уровне тянулся к тому всем телом. Девушка наблюдала, как он увядает, практически на руках, и не могла угомонить тревожное сердце. С бесконечным чувством грусти и вины, она засыпает на столе, прямо на собственных записях. Снится ей безоблачное небо, яркое солнце, и Какаши рядом — он привычно сидел на ветке дерева с книжкой в руках. А на утро она понимает, что ее ждет бесконечный туман, ядовитые облака, и молчаливая пустошь снаружи. Сакура привычно в сонной манере завязывает новый хвост на голове и направляется в темную часть лаборатории, к Какаши. Она всегда останавливается у железной двери, прежде чем войти. О чем-то думает, и только потом заходит. Мужчина лежал укрывшись одеялом, он даже сменил позу, что заставляет Харуно поверить в то, что эффект лекарства прошел, а ему стало легче.       — Как у вас дела? — Сакура задает вопрос на автомате, уже и сама его почти не слышит, и принимается осматривать бледный лоб учителя.       — Холодно.       — Я принесу еще одеял, — нежно строго выдает она, но останавливается, едва касаясь руками застывших мужских плеч.       — Я хочу пить, — хрипит он. Кашель прошел? Харуно берет со стола стеклянную бутылку теплой воды, что грелась подле небольшой свечки, и протягивает ко рту сенсея. Девушка приспускает тканевую маску и подносит к его бледным губам воду. Сакура уже давно привыкла к его лицу, она почти не обращала на него внимание, хотя понимала, что будь мужчина в добром здравии — лицо это покажется самым привлекательным на свете. Неожиданно мужчина давится, недовольно сводя брови в одну полоску, и хватает рукой бутылку, из-за чего та мгновенно разбивается на сотни кусочков.       — Что такое? — испуганно спрашивает она, собирая стекло с толстых одеял.       — Что ты дала мне? — ошарашено интересуется Какаши, чей голос уже не походит на умирающую мелодию.       — Воду, вы же хотели пить.       — Я… хочу не воду, — мужчина промаргивается двумя глазами и смотрит в пустоту.       — А что?       — Не знаю, — Какаши отворачивает голову к стене, с минуту молчит, но затем медленно поворачивается к девушке, — Крови… Сакура роняет удар сердца, он падает куда-то в бездну отчаяния и страха — это тоже неизбежно. В Хатаке начали проявляться те признаки, о которых она старалась не думать. Но факт оставался фактом, все это время он мучался, потому что был голоден. Харуно обещает что-нибудь придумать и выйти за пищей, не чувствует собственных ног, но идет, пока ледяная рука не останавливает ее.       — Сегодня короткий день, Сакура, возвращайся скорее. И она уходит, завораженная страхом и непониманием. На улице ее встречают отрезвляющие ветер и туман, и думаться стало немного легче. Харуно призывает на помощь стаю, просит найти продуктов, лекарств, и крыс. Девушка обескуражено вспоминает свои наблюдения, мысленно дополняет те новыми записями и застывает в молчании, когда Акино приносит ей пойманную им упитанную крысу. Змеи ведь едят крыс, верно? Хатаке оказывается прав — день сегодня короче, а потому закат наступает раньше. Она вынужденно бежит по изученному маршруту, на этот раз даже разрешая себе воспользоваться чакрой для ускорения, и быстро достигает пещеры. Ритуал в виде жженной травы и чеснока занимает небольшое количество времени — это все обязательно. Дрожащими руками Харуно укладывает грызуна на железный стол и достает скальпель. Ей некогда извиняться перед крысой, а потому она торопливо заливает алую жидкость в колбу. Этого не много, но она должна проверить. Вдруг скальпель в руке кажется серебряным ключом, тот посверкивает на ее коже. Что если…? Девушка делает новым скальпелем небольшой надрез на большом пальце и разливает кровь в другую колбу. Тут же залечив палец, она направилась в темный коридор, ведущий к изолированной палате сенсея. Какаши выжидающе сидел на черством матрасе, укрываясь всевозможными накидками и одеялами. Он редко показывал слабости, но когда увидел в руке девушки две подозрительные колбы, не смог удержать любопытства. Глаза у него, один желтый, а другой туманно серый, горели страстным огнем, а сам он выпрямился как на иголке.       — Попробуйте, — протягивает ему стекляшки с кровью она, — Сначала эту, а потом эту. Хатаке послушно выпивает содержимое и обнажает на тусклый свет приличного размера клыки. Сакура застывает в недоумении, но продолжает пялиться на сенсея.       — Чувствуете разницу? Вам понравилось?       — Стало легче, как будто горло перестало першить, — мужчина слабо касается шеи и кутается в одеяло, — Вторая мне понравилась больше. Первой колбой была крысиная кровь.       — Сакура, — серьезно начинает он, а от такого голоса, забытого пару недель назад, становится не по себе, — Что это?       — Кровь. Он, словно бы осознавав последствия своих слов и мыслей, судорожно хватается руками за голову.       — Что ты сделала? Сакура?       — То была крысиная кровь, а та, что понравилась вам — моя.

***

Сакура не заходила к Какаши два дня, за эти долгие двое суток коридоры пещеры заполонил страшный вой. Мужчина громко завывал, звал ее по имени, и бился в дверь — Харуно надеялась, что та удержит жуткие порывы сенсея. Ночи стали страшнее, а спать было невозможно. Сакура боялась. На третий день заточения Хатаке, она решается порезать ладонь и сцедить побольше крови. Но змеи не пьют кровь. Девушка с опаской подходит к железной двери, на которой оставались подозрительные вмятины, вдохнула побольше воздуха, и вошла в затхлое помещение. Какаши погасил все свечи, уселся в дальнем углу, и что-то нашептывал себе под ухо. Харуно предупредила, что зажжет лампу, а потому мужчина скрыл лицо руками. Сакура медленно походит к нему и протягивает колбочку с красной жидкостью, звон ее раздается эхом в ушах Хатаке. Он блаженно и осторожно принимает стекляшку, осушает ту полностью, и смотрит в ответ на девушку. В глазах у Харуно читалась небывалая смелость.       — Сакура…       — Мне надо осмотреть вас. Мужчина злобно шипит, преграждает ей путь рукой и слабо машет головой.       — Ничего вы мне не сделаете, — убеждает саму себя она и указывает на печать на лбу. Та почему-то пульсировала. Руки у Сакуры были горячими, об нее хотелось греться, в ней хотелось утонуть, чтобы почувствовать переливающуюся алую кровь-океан. Какаши податливо садится на кушетку, осторожно протягивает бледную руку девушке и внимательно следит за каждым ее движением. Последнее время он чувствовал себя подопытным кроликом, не понимал, зачем обращать естественный процесс неестественного вируса. Они оба понимали, что станет с ним через пару дней, а то и меньше, зачем было и дальше мучаться в лаборатории, Какаши просто не знал. В жилах Хатаке горела ледяная стужа, она обветривала до страшной корки каждый его орган, хотелось кричать, биться об стенку, и пить… Только зеленые глаза, будто бы горящие в темноте, будто бы глядящие в остатки его души, спасали его. Ему, по большей части, было просто наплевать на то, как сыграет на нем болезнь, Какаши единственно желал оставить Сакуру в покое, пускай та и оставалась последним лучиком надежды. Ее чакра теплая, она согревает его изнутри, спасает его сознание, но отдает она непозволительно много — он чувствует. Куноичи серьезно хмурит взгляд, делает про себя заметки и пытается понять, что значат все эти голодные приступы. Кожа у Какаши была почти белой, но все такой же человеческой, разве что холодной как лед — у тех существ, что ей посчастливилось встретить пару раз за год, имелись маленькие чешуйки по всему телу. Хатаке находился в карантинной зоне уже больше двух недель, но так и не зашипел раздвоенным языком, не сбросил кожу, а значит Сакура все же добилась своего. Следующие дни Харуно, несмотря на возгласы сенсея, разливает по колбочкам свою кровь, кормит его. На вопрос, зачем, и почему она не даст ему просто умереть, она вновь осознает — она эгоистка. Самая настоящая. Пускай Хатаке превращается во что угодно, она не останется одна, просто не сможет — она спасет его только ради себя. Сакура и сама борется за жизнь, дерзко бросая вызов всему сущему. Но итогом приходит анемия — в ней самой почти не остается крови, чтобы прокормить метаморфозы Хатаке и остаться живой. Какаши говорит, что все понимает, теперь он разговаривает больше, чем за последнюю неделю. Говорит, что лучше умрет от голода, чем позволит Сакуре высохнуть на глазах. А Сакура, как обычно, дает обещание все исправить. Синдром отличницы просто не дает ей спокойно сдаться, и потому она выходит на вылазку в сильный ветер. От сильных потоков воздуха, кажется, ее сносит с ног, но стая помогает удержаться на месте. Нинкены что-то вынюхивают — в такой то ветер — мчатся на запах. В месте, где они обнаружили след, оказывается самый настоящий живой человек. Сакура недоумевает, ведь людей последний раз видела почти полгода назад, а потому не верит глазам. Но задыхающийся парень, то и дело хватающийся за кровавую рану на ноге, начинает казаться все реальнее и реальнее. Харуно, уже отвыкшая от других людей, смотрит с опаской, но подходит ближе.       — Я н-е заражен… — хрипит парень в такой же плотной маске как и у нее. Кожа его была чуть загорелой и грязной от пыли, а в глазах не лопнули сосуды, и те не горели желтым цветом.       — Упал с дерева… досадно, да? Вокруг у нас конец света, чудовища, а я просто упал и ранил ногу. Он не просто ранил ногу, понимает она — кости были сломаны в нескольких местах, и торчали из-под одежды. Чудо, что он не умер от болевого шока, думает Сакура. Она была ирьенином, она положила на это половину своей жизни, но почему-то свысока смотрит на стекающую ручьем кровь незнакомца. Что же ты делаешь, Сакура? Дома ее ждет Какаши, она обещала вернуться — он, должно быть, дико переживает за нее. Она знает, много говорили последние дни. Хатаке неизменно пил ее кровь, возможно чувствовал некую связь, и делился самым сокровенным с девушкой. В какой-то момент она даже перестала бояться по ночам, а жуткий вой в коридорах перестал. В какой-то момент она решила, что больше не хочет спать одна, не хочет быть изолирована от него. Харуно ощущала жизненную необходимость заботиться о Какаши, такое уж у нее сердце — податливое и милосердное. Мужчина был почти что против, об искренности его желаний говорили только глаза и тело, что тянулось к весеннему теплу. Сакура исхудала, у нее торчали кости, но она чувствовала невероятный прилив сил, когда оставалась наедине с Хатаке. Впервые за долгий год она уснула спокойно, знала, что Какаши не тронет ее. Харуно преодолевает густые стены тумана, добегает до пещеры и чуть не спотыкается у входа в лабораторию — пакеты человеческой крови в руках зашуршали, она чуть не уронила драгоценную жидкость. Незнакомец, в отличии от нее самой, пребывал в хорошей форме, а потому крови должно быть достаточно, чтобы Хатаке спокойно питался дней десять. Сакура завязывает волосы в низкий хвост — за это время они сильно отросли, зачем-то расчесывает их, поправляет челку на лице, и отправляется к нему. Голос у Какаши был зазывающим, гипнотизирующим, а сам он выглядел здоровым как бык, несмотря на бледнющую болезненную кожу. Мужчина послушно принимает пакеты крови, голодно поглощает все до капли, и завораженно смотрит на Сакуру. Губы у него, такие же белые, окрасились в красный, точно след от помады. Какаши почти не моргает, заглядывает куда-то глубже, чем ей в глаза, не двигается, ей кажется, что сейчас съест, а затем впивается в ее розовые обветренные губы. Девушка чувствует на языке привкус человеческой крови — железо обжигает — но продолжает страстно углублять поцелуй, сейчас задохнется. Мужские руки зарываются в розовые волосы, играются с ними и оттягивают назад, обнажая худую шею. Он был ледяным, как айсберг, но от каждого его поцелуя на коже горели следы любви. Какаши вдыхает аромат с ее ключиц и жадно впивается в нее, влажная дорожка поцелуев проходит от шеи до оголенной груди. Рядом с Сакурой тепло, нет, жарко. Ему хочется жить. А Сакура понимает, что не хочет уходить, что этот чертов конец света открыл ей двери в давно желаемое место. В давно разыскиваемую любовь. Незнакомец рассказал ей, что их почти целая деревня выживших, они устроились недалеко от страны Рек, сказал, что такой талантливый ирьенин как она им просто необходим. После того, как девушка излечила его раны, парень рассказал, как добраться до поселения, сказал, что обязательно будет ждать ее. Но Сакура не хочет, ей хорошо с Какаши, а без него она уже никак не сможет жить. Но Хатаке тоже должен жить, а потому ему необходима свежая кровь, которой она уже, к сожалению, поделиться не сможет. В каждом незнакомце, что приветливо приветствует ее в деревушке, она видит пакет с кровью, представляет, как отдаст его Какаши. Харуно твердит, что разрабатывает лекарство, что ей необходима кровь здоровых людей для исследования, убеждает, что несколько человек должны отправиться с ней в лабораторию. Через полгода от деревушки с выжившими не остается почти никого, но они знают, есть и другие. Пускай этот мир падет в бездонную пропасть, и сгинет. Главное, что они есть друг у друга, а остальное неважно. Сакура эгоистка, и она это знает.