3. Третий

      — Так, давай еще раз, — Ким устало потер лоб, в пятый, наверное, раз силясь уложить в голове внезапно свалившуюся на него информацию. — Значит, ты…       — С Фикса, да, — в пятый же раз терпеливо ответил «призрак», теперь ставший лишь бесплотным голосом, идущим не то от стен, не то с потолка. — И я не искин, а вполне себе живой фиксианец.       — А тело твое…       — На Фиксе. А сознание — здесь. Частично.       — Как такое возможно? Фикс ведь слишком далеко отсюда.       «Призрак» добродушно хмыкнул, и этот звук оказался настолько живым и человечным (искины никогда так не хмыкали), что Ким почти убедился в том, что неожиданный бесплотный сосед говорит правду.       — Для сознания не существует тех преград, что мы видим в материальном мире. И время, и расстояние теряют силу там, где обитают наши мысли, неужели никогда не замечал?       — Мммм… нет, наверное. Но как ты вообще оказался здесь?       — Перенесли, — это прозвучало просто, как нечто само собой разумеющееся. — У нас существуют специальные технологии для этого. С введенного в искусственный сон тела сняли отпечаток моего сознания и поместили его в некий компьютер, скажем так. Который после доставили сюда и встроили в электронную систему маяка. Хоть я и сказал, что не искин, но, по сути, выполняю сейчас именно его функции: слежу за всей электроникой, что есть в маяке, регулирую ее деятельность. Иногда помогаю смотрителям.       Собеседник Кима помолчал немного, словно раздумывая над чем-то, и честно добавил:       — Редко. Ты первый, с кем я заговорил, и один из немногих, на кого вообще обратил внимание.       Второй неопределенно хмыкнул.       — О как. И чем обязан?       — Не знаю, — все с той же подкупающей искренностью ответил «призрак» — Ким пока окрестил своего бесплотного соседа именно так. — Почувствовал, что что-то неладное творится, спустился посмотреть. Обычно я почти не спускаюсь, обитая наверху башни. Это состояние, оно несколько… урезанное по сравнению с обычным восприятием фиксианцев. Эмпатия почти не работает, собственные чувства — тоже. А тут будто током ударило, ощутил всплеск чужих эмоций так ярко, как давно уже не ощущал. Спустился, увидел тебя. Окликать напрямую побоялся, мало ли, что ты видел в том своем состоянии, поэтому выбрал нейтральный вариант отвлечь.       Ким тихо усмехнулся, покачал головой.       — И попал в точку, способ оказался лучшим из возможных. Спасибо…эм… а как тебя звать-то?       — Не помню.       — В смысле? — опешил Ким. — Амнезия?       — Вроде того. Искусственная.       — Зачем?!       — Затем же, зачем я здесь. Терапия. Ты же не думаешь, что фиксианцы расщепляют свое сознание, попутно отделяя его от тела, развлечения ради? Обычно на такое решаются, только когда жизнь или рассудок данного индивидуума висят на волоске. Вероятнее всего я получил серьезную психотравму, с которой не смог справиться самостоятельно. И целители наши не смогли. Потому и поместили меня в подобное состояние.       Ким молчал, пытаясь понять, как это все себе представлять, и «призрак», уловив его растерянность, охотно пустился в объяснения.       — Это из-за особенностей нашей расы. Мы же эмпаты и невольно считываем эмоциональный фон других разумных, в том числе тот, что был оставлен ими в пространстве. И если место было напитано страданием, болью или предсмертным ужасом многих живых существ, наша эмпатическая система может и не справиться с подобным накалом. И тогда случается то, что мы называем психотравмой. На физическом уровне это выглядит как кома и смерть, если не вывести весь этот остаточный фон из эмпатической системы пострадавшего фиксианца. Как… как…       — Как смерть при болевом шоке, — тихо подсказал Ким, и «призрак», поразмыслив, согласился:       — Да, пожалуй. Только если при болевом шоке не выдерживает сперва физическое тело, а за ним сознание, то при психотравме последовательность обратная: сперва происходит «замыкание» в эмпатической системе, за ней не выдерживает сознание, которое у нашей расы накрепко слито с эмпатией, а после умирает мозг. Ну а тело, в свою очередь, даже если оно в полном порядке, не может существовать с мертвым мозгом, сам понимаешь. И именно поэтому, в особо тяжелых случаях, проводят процедуру, подобную той, благодаря которой мы сейчас разговариваем. Если отделить сознание от мозга — давно ведь известно, что это не одно и то же — и физической эмпатической системы, то есть шанс удержать хотя бы малую его часть на грани. И еще более ничтожный шанс, что оно начнет исцеляться. Отделенное от эмпатии — физической ее составляющей — сознание со временем может оценить травму, что с ним произошла, более отстраненно. Осмыслить, перепрожить еще раз, мысленно. И принять. И если это случится, то барьеры, что создают для пострадавшего искусственную амнезию, исчезнут. На Фиксе целители, присматривающие за телом, заметят изменения и пошлют кого-то забрать вместилище, в котором обитает отпечаток сознания пациента. И, возможно, вернут его в тело. Если исцеление пойдет по правильному пути.       — А если нет? — спросил Второй, внезапно чувствуя, как по позвоночнику, снизу вверх, пополз холодок.       — Если нет, то вариантов немного. Фиксианец может отказаться от дальнейшей помощи целителей и принять смерть. А может добровольно стать тем, за кого ты меня принял изначально.       — Искином?       — Им самым. Немало фиксианских кораблей содержат в себе живые сознания. Такие корабли особенно ценны, потому что отпечаток настоящего разумного всегда будет превосходить искусственный интеллект, пускай даже и мощный. Да и капитанам легче, когда они знают, что их корабль, в некотором роде, живой. На него всегда можно положиться, это настоящий друг. Но все-таки…       «Призрак» помолчал немного, а после печально признался:       — Все-таки это уже не жизнь в ее привычном понимании. Становление искином — самый вероятный исход процедуры расщепления. Самый частый. И самый грустный, на мой взгляд. Я бы, не раздумывая, предпочел смерть существованию в подобном усеченном варианте. Если бы только был один.       — О? — Второй в замешательстве поднял глаза к потолку, откуда шел голос. — Ты женат?       — Нет. Но у меня на Фиксе остались родители и младшая сестра. Я хорошо их помню, эту часть памяти амнезия не затронула. Разве что не помню моменты, когда они звали меня по имени, как и свое отражение в зеркалах, на общих фото. Здесь все будто туманом покрыто. Но я знаю, что у нас очень теплые отношения, и что моя смерть станет для них непоправимым ударом. Я не могу так поступить. Поэтому, если не смогу исцелиться, соглашусь на становление искином. Не обязательно на корабле, возможно, где-то поближе к семье, на работе у матери или отца, например, или в лабораториях у сестры. ИИ везде нужны, так что в любом случае буду полезен. И рядом с ними. Но все-таки хотелось бы…       «Призрак» замялся и умолк, но Ким и без того понял, что тот хотел сказать, и благоразумно не стал развивать эту тему. Наверное, было бессмысленно спрашивать, что за психотравму пережил данный фиксианец, ведь если затерли даже воспоминания о его имени, то причину, по которой он оказался в подобной бесплотной форме, и вовсе должны были заблокировать наглухо. По крайней мере, пока не начнется исцеление. Если оно, конечно, вообще начнется.       Второй задумчиво посмотрел в большое круглое окно, за которым на окрестности постепенно опускался вечер. Первый шок от встречи с «призраком» прошел, и теперь Ким чувствовал, как его охватывает странное умиротворение. Удивительно, но нежданный-негаданный сосед совершенно не вызвал того отторжения, что в последние два года неизменно накрывало его при столкновении с обычными людьми и иными разумными. Возможно потому, что «призрак» не лез в душу, не допытывался, что с ним, но при этом помог, причем, максимально корректно. Он был дружелюбным, но не елейно-сочувствующим, как те, кто знали о пережитом Кимом. Бесплотный сосед не мог посмотреть с затаенной жалостью, не мог начать перешептываться за его спиной и украдкой показывать пальцем, не мог строить догадки, предположения и теории на его счет, по крайней мере, открыто, с кем-то еще. А еще он был неуязвим для самого Кима, и это тоже немало значило. Нельзя навредить тому, кто уже бесплотен, даже если очередной приступ начнет мотать его по всему маяку. И это тоже было благом в его положении.       «И при этом я буду здесь не один. Если станет совсем туго, такой сосед сможет и помощь вызвать или, в крайнем случае, хотя бы сообщит прибывшим за моим телом все обстоятельства. Проследит за автоматикой, вдруг что. Не даст кораблям сбиться с курса и пострадать, если сам я буду не в состоянии этого сделать, подаст сигнал, чтобы прислали нового смотрителя, если я не выдержу. Хорошо…»       Второй ощутил странное воодушевление. Будто он снова оказался на своем верном корабле, чей мудрый и по-женски чуткий искин не раз спасал его в самых тяжелых ситуациях. Словно за спиной снова кто-то стоит, кто-то дружелюбный и сильный, кто не бросит и не подведет. И перед кем он ни в чем не виноват. И кто ни в чем не виноват перед ним…       Ким тряхнул своей лохматой шевелюрой, выметая из головы все лишние мысли. Опасно в его положении поддаваться таким неожиданно светлым эмоциям. Потом будет вдвойне больней и тошнотворней после очередного приступа, уяснил уже не раз.       — И все же, как мне тебя называть? — спросил он, поднимаясь со стула, на который упал в немом шоке, когда увидел в глубине стены глаза своего соседа. — Общаться-то как-то надо.       Он сходил за веником и совком и, вернувшись, принялся сметать осколки злополучной чашки. «Призрак» молчал, видимо, обдумывая его вопрос. Наконец с потолка послышался тяжкий вздох.       — Не знаю, — честно ответил сосед. — Ничего на ум не приходит. В семье меня, в основном, звали по имени, которого я сейчас не помню. На работе — по фамилии, которую я также не помню. Помню только, что был связан с медицинской сферой, и что ко мне часто обращались «доктор», но на том и все.       — Мда уж, негусто, — вздохнул Ким, собирая осколки в кучку. — И ни прозвища, может, хотя бы детского? Ничего вообще?       Сосед задумчиво засопел, и Второй сам не заметил, как улыбнулся, представив, что, будь «призрак» сейчас материальным, он бы задумчиво наморщил лоб. Интересно, как он выглядел в своем нормальном состоянии? Наверняка был такой же высоченный, тощий и умильно-глазастый, как и все фиксианцы. И радужка непременно какого-нибудь невероятного оттенка, вроде сине-зеленого, как море, фиолетового или желтого. Фиксианцы были красивой расой, но слишком уж чуднОй на взгляд Кима. Количество их конечностей, невероятная хрупкость, и при этом почти устрашающая грация были какими-то до странного нелогичными, будто отвергающими все разумные эволюционные теории. Словно безумный художник, слабо разбирающийся в анатомии разумных, создал то, что казалось ему красивым, но при этом совершенно не учел: зачем, почему, для чего? Впрочем, Второй никогда близко не общался с соотечественниками своего соседа, никогда не бывал на Фиксе. Возможно, все это имело смысл, и просто он не вник в вопрос как следует?       — Всплывает одно не то прозвище, не то издевка, — снова подал голос «призрак», и Ким вынырнул из своих размышлений, переключив внимание на его слова. — Но оно мне совершенно не нравится, даже как-то жутковато от него…       — Если не хочешь говорить, то не говори, — поспешно прервал его Ким. Сосед тихо и протяжно выдохнул (Второй впервые задумался, зачем вообще сознанию имитировать дыхание?) и замолчал. А потом вдруг, без предисловий, выдал:       — Третий. Где-то и почему-то меня называли Третий. Но ощущение от этого прозвища двоякое. С одной стороны, я помню, что так было легче, чем по имени. Словно мне не хотелось, чтобы мое настоящее имя марали. А с другой…       В голосе «призрака» прорезалось такое отвращение, что Ким мысленно содрогнулся. Примерно с таким же омерзением и затаенным ужасом он вспоминал и о собственном плене. В голосе «призрака» омерзения было, пожалуй, даже поболее.       «Где же ты получил свою психотравму, сосед?..»       — Я помню интонацию, с которой произносилось это прозвище, — подрагивающим от неприятия голосом продолжил «призрак». — И меня выворачивает от этих издевательских и при этом ледяных ноток даже сейчас, когда мой эмоциональный диапазон значительно урезан, и я не помню даже, кто и где меня так называл.       Теперь вздохнул уже Ким.       — Значит, никакого Третьего, не стоит ворошить темные пласты памяти. Хотя не могу не признать, что это было бы забавно: мой позывной — «Второй», и в миру меня чаще всего знают именно по нему, а не по имени. А друг мой, с которым мы раньше летали — «Первый».       — Правда? — тон «призрака» значительно посветлел и повеселел от такого совпадения. — Тогда, может, и мне присоединиться к вашей дружной компании? Думаю, если ты будешь называть меня «Третьим», это не будет вызывать отторжения. Возможно даже, перекроет те неприятные эмоции, что я помню из прошлого.       Ким тихонько хмыкнул, отнеся и ссыпая сметенные осколки в утилизатор.       — Если тебе будет нормально, я только «за». Совпадение и вправду забавное. Мне привычно называть кого-то по номеру, так что быстро привыкну. Раз уж к твоему настоящему имени пока никак не подобраться.       Он отставил в специальную нишу средства для уборки и, уперев руки в бедра, удовлетворенным взглядом окинул сияющую чистотой комнату.       — Отлично. Теперь можно еще кофейку хлебнуть, а после отправлюсь разбирать вещи.       Кофейный автомат тут же отозвался стуком выскочившего одноразового стаканчика и тихим гудением, ознаменовавшим начало приготовления напитка.       — Третий, ты чего?! — всполошился Ким, кидаясь к автомату. — Я что, сам не могу? То, что я тогда ляпнул, что всегда нужно такой делать, это же просто мысли вслух были! Я ж не знал еще, что не один здесь.       С потолка добродушно фыркнули.       — Да мне не трудно же. Все равно тотальное безделье круглыми днями, свихнуться можно. Я уже все книги в доступной инфосети прочел, уже даже на любительское творчество перешел от отчаянья. Дай хоть немного себя живым почувствовать.       — Ну, если тебе нормально, — все еще сконфуженно пробурчал Ким, скрещивая руки на груди, не в силах отделаться от гадкого чувства, будто он приказал своему новому знакомому прислуживать, словно обычному искину. — А что за любительское творчество?       — Лучше не знать, поверь, — проникновенно сообщили Третий. — Особенно когда натыкаешься там на имена своих знакомых космолетчиков.       — А, ты про этот… «народный фольклор», — Второй безразлично махнул рукой и, не выдержав, фыркнул и засмеялся. — Читал, как же. Про нас с Первым в свое время чего только не напридумывали. Одно время наши коллеги по Флоту даже специально подсчитывали, сколько раз благодарная публика нас с ним переженит друг на друге. Или замуж выдаст, уж не знаю, как правильнее. Ржали что твой табун коней, пока вслух каждый опус зачитывали, прямо прибить иногда хотелось.       Третьего безразличное отношение Кима к собственным похождениям на чужих страницах, похоже, покоробило.       — Ты так легко об этом говоришь, — сконфуженно пробормотал он. — У нас никогда… Я даже помыслить не мог, что до такого додуматься можно. Семья для фиксианцев священна, а то, что происходит между двумя за дверьми спальни — и подавно. И чтобы кто-то вот так взял и начал описывать знакомого ему сопланетника…       Ким пожал плечами, достал из автомата стаканчик с готовым кофе и переместился на стул.       — У вас же другая физиология. И ментальность иная. Для вас это и вправду дикость, понимаю. Впрочем, для большинства жителей Земли — тоже, недаром ведь сие творчество чаще всего публикуется анонимно. Мы с Всеволодом привыкли относиться к этому философски: обратная сторона славы, неприглядная, да, но в чем-то и смешная. Просто не принимать близко к сердцу, и все, относиться как к нелепым и пошлым анекдотам. Все равно все это детский лепет по сравнению с тем, что может случиться в реальности…       Второй помрачнел, его пальцы сжались чуть сильнее, скрипнув по стенкам стаканчика. Он хорошо помнил, как и с ним в плену едва не случилось непоправимое. Доведенный его молчанием до бешенства тюремщик — один из простых исполнителей, чьих имен Ким даже не слышал никогда — пообещал, что если упрямый пленник сейчас же не заговорит, то вот этот отрез железной трубы, которым ему до того методично отбивали внутренние органы, перемешает все в кашу уже изнутри. А потом и они с сотоварищами внесут лепту — по крови как раз легко скользить будет. И пока, глумливо хохоча, пираты расписывали, что и как будут с ним вытворять, Второй, отупев от боли и посекундно сглатывая наполнявшую рот кровь, смотрел на эту самую трубу и думал, что, по крайней мере, это станет последним, что с ним сделают здесь. Да, мерзко, да, позорно и наверняка в высшей степени невыносимо и больно, но он в любом случае не переживет подобного измывательства, умрет или от кровопотери, или от болевого шока, или от последующего заражения. И наконец-то освободится, пускай и посмертно. Так что пускай делают что хотят, надежды на спасение у него все равно давно уже нет…       К счастью, ничего не произошло: вовремя явился один из главарей шайки и разогнал глумящийся над ним сброд. Возможно Киму только показалось, но, похоже, его мучители были тогда по-настоящему испуганы яростью своего предводителя. И, к слову, именно эту компанию «низших» пиратов он больше ни разу за время своего плена не видел.       — Ким? — осторожно позвал его Третий, похоже, что уже не в первый раз, и Второй вздрогнул, выныривая из своих невеселых воспоминаний, оторвал остекленевший взгляд от окна и опустил его к стаканчику в руках.       — Я здесь. Прости, задумался.       — Я так и понял. Смеркается, пора зажигать лампу. По протоколу, раз теперь на маяке есть смотритель, я должен передать эту обязанность тебе, но ты сегодня первый день здесь, так что иди разбирай вещи и обустраивайся спокойно, а я подежурю. Тем более что мне оно уже давно все привычно.       Второй слегка заторможено кивнул, все еще не до конца вытряхнув из головы память о том отвратительном эпизоде.       — Да… да, хорошо. Спасибо тебе, Третий.       — Не за что. Ночью я, чаще всего, впадаю в состояние, похожее на сон, так что, наверное, до утра?       — До утра, — снова кивнул Ким, и ощущение чужого присутствия пропало. В помещении разом стало будто чуть темнее и прохладнее. Поежившись, Второй капитан придвинулся поближе к печке с ее потрескивающим живым огнем. Все еще пребывая в некотором ступоре, он неторопливо выпил свою вторую порцию кофе здесь, еще какое-то время посидел, тупо глядя в одну точку, а после встал, смял стаканчик и, выбросив его в утилизатор, отправился наверх, в спальню смотрителя, обживаться на новом месте окончательно.