4. За час до рассвета

      — О чем задумался? Ким, ты меня слышишь? Ки-им! Земля вызывает Второго капитана, ау!       — Ммм? — Второй с определенным усилием сфокусировал взгляд на Всеволоде, который сидел напротив со своей неизменно огромной чашкой чая в широких ладонях, и прямо сейчас одна из этих ладоней махала у него перед лицом. В голубых глазах Первого плясали искорки тщательно сдерживаемого смеха.       — Задумался, говорю, о чем? Уже минуты две сидишь неподвижно, взгляд в одну точку устремлен. Ты часом не заболел, друг? Не припомню, чтобы ты ранее так выпадал из реальности.       Ким встряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение.       — Не говори глупостей, с чего мне болеть? На фиксианцев я засмотрелся, вон тех. Это же медики, да?       Всеволод обернулся. У барной стойки стояли двое: высокий фиксианский мужчина и фиксианская девушка, ниже него на целую голову. Они оживленно о чем-то беседовали, девушка еще и жестикулировала всеми шестью руками, рассказывая своему спутнику что-то явно веселое, так как тот откровенно посмеивался. Бариста, готовящий их заказ, тоже украдкой улыбался — наверняка ему было слышно, о чем рассказывает девушка. Одеты фиксанцы были в светло-голубую униформу с серебристыми вставками.       — Медики, — кивнул Всеволод, снова поворачиваясь к другу. — В преддверии Нового года здесь будет масштабный консилиум, вот и съезжаются светила медицины со всего Содружества. На орбите ведь всегда проще разместить представителей разных планет, проще подогнать системы жизнеобеспечения под каждого из них. Ким, прекрати пялиться, фиксианцы чувствуют чужие эмоции, так что твои тоже почувствуют. Будет неудобно.       Второй хмыкнул и послушно отвел взгляд, немного виновато пожав плечами.       — За что неудобно? У меня ни в мыслях, ни в эмоциях не было ни капли чего-то дурного. Просто редко доводится видеть их так близко. Необычная внешность.       — Необычная, — согласился Первый, взяв с тарелки сырный крекер и принявшись неторопливо им похрустывать. — И внешность, и манера общаться. Мне доводилось работать бок о бок с фиксианцами, еще когда послеучебную практику проходил. Впечатления… своеобразные. Не у всех из нашей группы получилось привыкнуть к ним, трое из десяти попросили о переводе в другой корпус.       — А чего так? — Второй тоже взял крекер, откусил кусочек и запил его глотком горького черного кофе. — Они вроде мягкие по характеру.       Всеволод едва заметно качнул головой, раздумывая.       — Вежливые, скорее. Сдержанные. Но не сказал бы, что мягкие. Если чувствуют в чужих эмоциях нечто неподобающее, начинают давить даже своим молчанием. Не преувеличиваю. Обычно рядом с ними достаточно комфортно, они как… как… как коты, что ли? Дурацкое сравнение, конечно, но не могу сходу придумать, как еще обозначить. Вот как коты одним своим присутствием создают ощущение уюта и комфорта, так же оно и с фиксианцами. Но это только если они не занесли тебя в свой «расстрельный» список.       — А если занесли? — полюбопытствовал Ким, покосившись в сторону здешних фиксианцев, которые забрали свой заказ и отошли к одному из дальних столиков возле панорамного окна, за которым вовсю кипела жизнь орбитального города.       — Тогда будут давить. Они каким-то образом умеют делать это, оставаясь вежливыми и якобы незаинтересованными. Но воздух вокруг будет буквально трещать от напряжения, и тебе станет настолько некомфортно, что не сможешь расслабиться ни на секунду. И знаешь…       Всеволод немного помолчал, покусывая губу и глядя куда-то поверх плеча Кима, а после с неохотой признался:       — Плохо твое дело, если они так к тебе отнеслись. Те трое, о которых я упомянул — что попросили о переводе — с ними ведь все печально закончилось. Один попался на серьезном воровстве, второй избил коллегу до полусмерти, причем, за сущую ерунду. А третий и вовсе хотел подставить товарища, да так серьезно, что дело едва не приняло необратимый оборот, хорошо, вовремя проверили тот скафандр. Все трое после этого, естественно, отправились в заключение, и когда отбудут срок — или уже отбыли, не интересовался — то о службе могут забыть, станут заурядными гражданскими. Что примечательно, все их проступки случились за довольно длительный отрезок времени, где-то за год от того момента, как у этой троицы не заладилось с фиксианцами. То есть, те ощутили не готовые вот-вот прорваться эмоции, а долгоиграющие, о которых на момент конфликта не подозревал еще никто из наших. Думали, ну не срослось у этих троих взаимодействие с разумными иного вида, ну бывает ведь, и не редко. Подумаешь. А оно в итоге вон как вывернулось. Я что, собственно, пытаюсь сказать…       — Ты пытаешься сказать, — мягко перебил друга Ким, — что фиксианцы ощутили некую «душевную грязь», которая была в этой троице, так? И именно поэтому разумному стоит задуматься, если представители данной расы отказываются с ним взаимодействовать или взаимодействуют с оглядкой?       — Именно, — с облегчением закивал Всеволод — из них двоих Киму всегда легче и изящнее удавалось формулировать сложные мысли вслух. — Они не отвернутся, если ты временно злишься или даже ненавидишь кого-то. В коллективе у нас бывало всякое, порой и оскорбления случались, и даже драки мелкие, но на это фиксианцы не реагировали никак. Один парень даже влюбился в их девушку. Причем, весьма своеобразно влюбился, с очень… эм… физическим уклоном. И настолько его переехало, что он даже в рабочее время нередко бегал в уборную, чтобы там… хм… сбросить напряжение.       Ким от неожиданности поперхнулся своим кофе. Горячая жидкость неприятно попала в нос, и Второй закашлялся, быстро выудил из кармана платок и приложил его к лицу.       — Продолжай, продолжай, — прогнусавил он, махнув рукой и все еще кашляя от смеха. — Бедный парень, могу только посочувствовать. Сильно его, видать, разрывало «напряжением».       Всеволод весело хмыкнул.       — Сильно. У него была определенная фиксация на грациозных и гибких девушек, он нам этим натурально плешь проел, и та фиксианка буквально сводила его с ума. Она, естественно, не могла всего этого не чувствовать, как и те ее соотечественники, что работали с нами. Но при этом никто из них не воспринял данный интерес как-то негативно. Посмеивались, конечно, но молчали, один только раз, словно невзначай, пояснили, почему они не вступают в отношения с представителями других рас. А в остальном были максимально терпимы. То есть, я это к тому веду, что к обычным человеческим эмоциям они более чем снисходительны, даже если эти эмоции негативны или ставят самих фиксианцев в неловкое положение. Не принимают они только то, что ты назвал «душевной грязью» — если разумный склонен причинять вред другим ради собственной выгоды. Каким-то образом они это чувствуют и отгораживаются от подобных индивидуумов. Наверное, именно за это всякое отребье их так и ненавидит. Я не раз слышал, что если в лапы к пиратам попадают фиксианцы, то им достается сильнее других пленников. Как будто на них отыгрываются за все разом.       Второй не ответил, лишь тяжело вздохнул — он тоже про это слышал. И перевел взгляд на виновников их беседы за дальним столиком. Девушка сидела к ним спиной, мужчина — напротив нее, и Киму было видно, как он, подперев подбородок одной из рук, задумчиво рассматривает орбитальный город и что-то негромко говорит своей спутнице. Серебристые вставки на их форме бликовали, отражая освещение кафетерия; заколка в волосах у девушки переливалась перламутром и золотом, как и ее сережки, когда она поворачивала голову то туда, то сюда, с любопытством рассматривая разумных, наводняющих кафетерий. Над головами у фиксианцев, под самым потолком, красиво блестела широкая полоса золотисто-красной мишуры и свисающие то тут, то там большие разноцветные шары в сверкающей обсыпке — по случаю близости праздника все помещения орбитального города были украшены на совесть. И весь этот блеск, вся эта картинка так и отпечатались в памяти Кима, как что-то хорошее, светлое, праздничное. Как что-то, к чему хотелось бы прикоснуться, стать ближе. Во время плена он потом нередко вспоминал тот день и эту сцену, держась за них, как и за другие свои светлые воспоминания изо всех своих оставшихся истрепанных сил…

***

      Второй судорожно втянул воздух и открыл глаза, уставившись в потолок. Ночник он теперь по ночам не выключал никогда, и сейчас комната была ему отлично видна. Глаза и щеки оказались мокрыми, слезы умудрились натечь даже в ушную раковину и теперь неприятно холодили ее изнутри. Ким поспешно подтянул край одеяла и вытер им лицо и уши, а после уткнулся лбом в мягкую ткань и на какое-то время замер так, выравнивая дыхание и приходя в себя. Дурацкий сон. Хуже, чем его стандартные кошмары о пережитом в плену. Кошмары вызывали ужас и омерзение, оцепенение и чувство вины, и он давно научился жить с этим и справляться по мере сил. Но вот светлые воспоминания о прошлом резали без ножа и защиты от них не было. Было невыносимо вспоминать, каким смешливым и бесшабашным он был когда-то, как легко ко всему относился, как еще не разучился ценить красоту и видеть ее в повседневных и непримечательных, на первый взгляд, мелочах. Но хуже всего был тихий голос с задворков сознания, нашептывающий после каждого такого сна и воспоминания, что друг его бросил. Не продолжил поиски, не нашел подхода к командованию, чтобы те разрешили. Опустил руки, отступил. Поверил и смирился с мыслью, что Второй погиб, хотя сам прекрасно был знаком с пиратскими уловками и коварством. И, пожалуй, Ким мог бы задавить эти вкрадчивые мысли, если бы речь шла только о нем. Да, безусловно, после плена у него появился целый ворох проблем с восприятием реальности, себя, собственного тела и других людей, но он был тренированным космолетчиком, офицером, обученным, в том числе, справляться и с подобными экстремальными ситуациями и их последствиями. Будь он один, и пережитое было бы возможно как-то отодвинуть, забыть. Если бы не другие. Все те, кого ему сперва показывали, шантажируя их жизнями, а после показательно заставляли то отмывать от их внутренностей полы, то, в прямом смысле, окуная лицом в кровь этих несчастных. И вот их Киму простить было уже намного труднее. Если бы Первый проявил чуть больше смекалки, чуть больше настойчивости, то сколько жизней он успел бы спасти? Если бы он не опустил рук, то, возможно, все эти люди смогли бы продолжать радоваться жизни, как и — чего уж душой кривить! — сам Ким. А так у Всеволода осталась эта привилегия, а у них у всех — уже нет. И не важно, что Второй был еще жив физически — внутри он все равно давно и бесповоротно умер.       Ким повернулся на бок и натянул одеяло на озябшие плечи, чувствуя, как его потряхивает от озноба. И почему здесь так промозгло? Хотя логично, море же. Система маяка контролирует приемлемую, с точки зрения протокола, температуру внутри помещений, но протокол не учитывает, что повышенная влажность делает эту якобы приемлемую температуру буквально невыносимой, и что сырость здесь убийственная. Второй с досадой осознал, что не сможет вмешаться в здешнюю систему теплорегуляции, так как у смотрителя нет на это полномочий. Да и… рискованно, если вспомнить, что внутри здешней электроники обитает чужое полноценное сознание. Интересно, Третий спит? И как вообще должен выглядеть сон, когда у тебя отсутствует физическое тело?..       Не успела эта мысль полностью отзвучать внутри его головы, как в тишине комнаты что-то отчетливо щелкнуло и на стене напротив кровати засветились две длинные темно-красные полосы. Сразу же пошел устойчивый поток тепла, а еще, помимо тепла обогревателя, Ким буквально кожей ощутил это странное и ничем не объяснимое «потепление» от того, что он больше не один в этой комнате. Еще секунду назад этого незримого тепла здесь не было.       — Третий? — на пробу позвал он, и с потолка сонно угукнули.       — Включил тебе обогреватель, — заспанно пояснил фиксианец. — Совершенно забыл, что под утро здесь нос и руки отморозить можно — позапрошлый смотритель постоянно на это жаловался. Он же и обогреватель установил. А, поскольку он не включен в изначальный план маяка, о нем нужно предупреждать на словах, а то можно и не заметить.       — И я действительно не заметил, — пробормотал Ким, укутавшись по самый подбородок и чувствуя, как блаженное тепло постепенно охватывает и расслабляет все тело — работал обогреватель на совесть и был расположен точно напротив кровати. — Спасибо. Это, получается, я тебя разбудил? Звучишь ты сонно.       — Получается, что да, — весело и уже гораздо бодрее отозвался сосед. — Но не беспокойся, это же отлично.       — Отлично? — в замешательстве переспросил Ким, чувствуя, как глаза буквально слипаются от нахлынувшего тепла и ощущения, что он безопасности: кто-то незримый приглядывает за ним и не даст ему замерзнуть.       — Конечно, — все так же довольно подтвердил Третий. — Для фиксианцев нормально чувствовать чужие эмоции, но из-за травмы я на долгое время почти полностью потерял эту способность, — из предыдущих смотрителей не воспринимал никого. А вот твои эмоции чувствую, отчетливо и ярко.       — О? И это значит…       — Это значит, что, наконец-то, наметилась положительная динамика. Или, простыми словами, я начинаю выздоравливать. Не знаю уж, благодарить ли время, или только тебя за то, что ты так ярко эманируешь, но в любом случае это замечательно. Первый положительный сдвиг за последние два года.       Ким почувствовал, что улыбается.       — Здорово…       — Спи, — успокаивающе посоветовали ему с потолка. — До рассвета еще час, да и после рассвета здесь еще пару-тройку часов полнейший мрак из-за плотной облачности. Успеешь и отогреться, и отдохнуть. Я разбужу, если что.       И Ким уснул. На этот раз без сновидений.